– Заморна, – убеждал он, – хотя твои телесные силы полностью истощены, милосердное Небо позволило тебе до последнего часа сохранить ясность ума. Еще раз заклинаю тебя: если хочешь отвратить от своего королевства угрозу гражданской войны, разреши этот вопрос, пока не утратил способность говорить. Назови в присутствии собравшихся свидетелей наследника оставляемой короны.
Бледные губы царственного юноши шевельнулись.
– Ты спрашиваешь, чего сам не понимаешь, Джон, – проговорил он слабым, но недрогнувшим голосом. – Я скоро умру, и, едва меня обовьют могильные пелены, преемник явится без зова. Эрнест последует за Адрианом в череде ангрийских королей.
– Вы говорите об Эрнесте Фицартуре? – перебил Нортенгерленд, чье лицо мрачила зловещая и горькая тень. – Ха! Но, милорд герцог, ваш ли он сын? Законный ли он ваш сын? Имеет ли он право зваться наследником?
Холодная улыбка скользнула по восковым чертам герцога.
– Со временем узнаете, – ответил он.
– Артур, – настаивал Фидена, – это решающий час. Бога ради, раскрой свою тайну! Мгновения твоей жизни утекают, и никто не может тебя спасти.
Наступило гробовое молчание. Заморна не отвечал. Лицо его стало пепельным.
Теперь заговорил Уорнер.
– Я взываю к герцогу Веллингтону, – произнес он взволнованной скороговоркой. – Ваша светлость еще не присоединили свой голос к нашим мольбам.
– И не присоединю, – решительно отвечал герцог. – Я не отниму у сына последнего шанса выжить.
– О чем разговор? – вмешался лорд Арундел. – Как я понимаю, вопрос решен. Заморна объявил наследником Эрнеста Фицартура. Что вам еще нужно? Мне больно слушать, как вы его терзаете! Дайте же ему умереть в мире! Клянусь, что буду до последней капли крови защищать права его сына, не важно, законного или нет!
– Тихо! – прогремел суровый Перси. – Пусть королем будет Эрнест Фицартур, я не возражаю, но тогда надо назначить регента. Заморна, скажите, кто будет регентом.
– Эрнесту не понадобится регент, – ответил тот. – Теперь я все сказал и требую покоя и тишины, чтобы заглянуть в ненасытную бездну, что разверзается подо мной.
– Да будет так! – воскликнул Арундел.
– Я заколю первого, кто посмеет заговорить! – подхватил Каслрей.
Нортенгерленд остался неколебим.
– Кто будет регентом? – повторил он. – Говори скорее, монарх. Если ты умрешь, не выразив свою волю, горе Ангрии! Стенания огласят каждый кров, каждое жилище в ее пределах. Меч войны вышел из ножен, и многих сразит его клинок еще до того, как Адриан остынет в могиле.
– Дурной, безжалостный человек! – проговорил герцог Фиденский, распаляясь гневом. – Такие ли речи должны звучать над смертным одром монарха, вашего зятя, над смертным одром Заморны? Довольно, милорд! Я этого не потерплю! Пусть испустит последний вздох в тиши. Артур, Артур, отвратись от этого мира к лучшему. Боже милостивый! Я верю: счастливый свет озаряет твою ведущую вверх тропу.
– Джон, – отвечал король, – света нет. Лишь река смерти катит предо мною свои воды, черные, будто ночь, но я сумею пройти ее бесстрашно, бестрепетно. Уже полдень?
– Еще пять минут, – ответил неожиданно скрипучий голос одного из нотариусов за столом.
Внезапно герцог сел на постели. Это выглядело так, будто дернулся гальванизированный труп.
– Злодей! – воскликнул он с неожиданной энергией в голосе и на лице. – Ты здесь? Коли так, у меня есть силы жить! Я поборюсь с тобой, я одолею тебя! Сойдемся в рукопашную и посмотрим, кто кого! Еще пять минут. Я думал, время давно прошло. Мужайся, Заморна! Звезда еще сияет. Она не может, не смеет обмануть!
Незнакомец ответил глухим смехом.
– Я слышу звук, – продолжал герцог. – Далекий, легкий, быстрый; ни одно ухо не может его различить. Это ее поступь, ее дивные шаги. Трепещи, мерзавец! Явилась моя защитница!
– Ее колесница застряла в пути, – сказал нотариус, вставая и подходя к окну. – Я гляжу наружу и не вижу развеваемого ветром женского платья. А стрелки на часах церкви Святого Августина вот-вот сойдутся. В полдень весть о смерти ее героя разнесется по всему Витрополю.
Он умолк. Все разом прислушались и различили шаги. Дверь задрожала и распахнулась так резко, что казалось – ее раскололи пополам. Вбежала дама. Она двигалась стремительно, как молния, и почти так же бесшумно. Мы все машинально попятились. Она упала на колени рядом с ложем и прижалась лицом к руке, которую протянул ей Заморна.
– Спасен! – только и выговорили ее губы. И тут городские колокола начали бить двенадцать. Когда отзвучал последний удар, дама поднялась и обвела собравшихся пронзительным взглядом прекрасных черных глаз.
– Джентльмены, – сказала она, вспыхивая румянцем смущения и, как мне показалось, гнева, – надеюсь, вы не собираетесь здесь оставаться. Вопрос о престолонаследии решать больше не надо. Заморна не умрет, и эта мрачная комната напрасно погружена во тьму.
Дама, по очереди подходя к каждому окну, быстро отдернула занавеси, распахнула рамы, задула все свечи, велела оставшемуся нотариусу уйти (другой уже исчез, мы и не заметили как) быстрым и решительным голосом, которому тот немедленно подчинился, после чего еще раз нетерпеливо оглядела нас.
– Все это требует объяснений, любезная, – сказал граф Нортенгерлендский.
– Да, милорд, – отвечала она, делая глубокий реверанс, – однако, возможно, вы позволите отложить объяснения до той поры, когда мой хозяин сам решит, давать их или нет.
– Мина… – проговорил герцог Веллингтон.
При его словах девушка вздрогнула и покраснела; в следующий миг она уже стояла у его ног на одном колене, припав головой к другому.
– Что привело тебя сюда, моя девочка? – спросил герцог самым своим ласковым голосом.
– Милорд, – ответила она, – если мне здесь не место, я уйду. Однако сегодня утром Кунштюк сообщил мне, что сыну моей покойной госпожи может быть полезно мое присутствие. Смела ли я бездействовать, когда ему требовалась моя помощь?
– Боюсь, это было бы не в твоих силах, – сказал его светлость. – Впрочем, ты славное дитя, а твоя сегодняшняя услуга увеличивает его без того немалый долг. Он отплатит тебе так же, как платил раньше.
Мисс Лори сжалась, словно ее придавили к земле. Голова опустилась так низко, что смоляно-черные кудри рассыпались по ковру.
– Иди и служи ему, Мина, – продолжал герцог. – Влачи жизнь в рабстве египетском. Как я вижу, его цепи сковывают тебя по рукам и ногам.
– Да, – гордо отвечала она, вставая. – И лишь смерть их разобьет. Я – его рабыня от рождения и до могилы.
Тут врачи, которые тем временем осмотрели Заморну, в изумлении объявили о чудесной перемене к лучшему. Кровообращение восстановилось, пульс прослушивался, сердце вновь билось, а лицу вернулся живой оттенок.
Такую глубокую сдерживаемую радость, какая отразилась при этом известии на лице Мины, мне редко доводилось видеть. Она подошла к герцогу, склонилась над ним и заглянула ему в глаза так, будто в их темной сияющей глубине заключалась для нее вся вселенная. Казалось, она считала, что может так открыто и смело смотреть на него сейчас по праву искупления. Чувство это, впрочем, лишь мелькнуло на ее лице и тут же исчезло: теперь она вновь была обреченная раба страсти, захваченная единственной мыслью, мечтающая об одном: самозабвенно нести ярмо того, чье обаяние сковало ее так крепко. Смыслом ее бытия, гордостью ее жизни было неустанно трудиться ради Заморны. Он сжал ей руку, улыбнулся с бесконечной нежностью и что-то произнес тоном самого ласкового снисхождения. Это, как я понял, сторицей вознаградило глупенькую девочку.
Мы все, за исключением герцога Веллингтона, графини Сеймур, Мины, Розьера и Кунштюка, вышли. Спускаясь по лестнице, я немного отстал от остальных. На одной из площадок меня окликнули: то был Эдвард Лори. Он стоял, прислонясь к стене и скрестивши руки на груди; красивое лицо побагровело, темные глаза сверкали из-под насупленных бровей. Меня поразило сходство между дочерью и отцом.
– Доктор, – спросил он, – это не Мина Лори приехала?
Я ответил утвердительно.
– Проклятье! – воскликнул он. – Девчонке бы хоть немного ума, а герцогу Заморне – хоть немного совести. Я бы его возненавидел, да только он мой король, и я учил его стрелять из ружья и охотиться. Славный он был мальчонка, настоящий храбрец, а рука какая твердая! Кабы не это, кабы не ходил он со мною много дней, много лунных ночей по оленьим следам, по пустошам да по лесным тропинкам, я бы давно всадил в него либо холодную сталь, либо горячий свинец. Я был дурак и хуже дурака, что взял его тогда, раненого, в свою лачугу. Знал ведь, что он необуздан и бессердечен – бессердечен, хочу сказать, в некоторых вещах, – так нет, надо было принести змею домой и пригреть у себя на груди! С тех пор за свою доброту я пью его яд – и ведь прикипел же к нему душой так, что жизнь за него отдам! Вот болван! Я-то не женщина! Так что мне мешает зарезать его и убежать?
– Не сомневаюсь, что у вас есть причины действовать мудрее и лучше, – ответил я, желая его успокоить.
– Причины! Нет никаких причин, только одно его колдовство. Знаете, доктор, как он себя вел, когда меня ранили в битве при Велино? Уложил в собственном шатре, на своей походной постели, каждый день сам осматривал мою рану, а если врачи были заняты, то и перевязывал ее. По ночам накрывал меня своим плащом, а сам ложился на пол, и, сколько бы я ни возражал, так продолжалось, пока я совсем не выздоровел. Заставлял меня пить вино из своего рациона, еду мне носили с генеральского стола. Он взял мою сторону в той истории с сэром Джоном Букетом – теперь лордом Ричтоном – и как-то в потасовке трое против одного спас меня, рискуя собственной жизнью. Так что презирать его я не могу, по крайней мере долго. К тому же мы с ним оба в каком-то смысле ирландцы, а значит – не злопамятны. И все же сейчас я его выносить не могу, так что подамся куда-нибудь подальше, пока малость не остыну.
Эдвард что есть силы ударил в пол прикладом длинного охотничьего ружья, которое держал в руках, бегом спустился по лестнице и пропал с глаз.