И всё же, этой магии было слишком много. Слишком много для того, чтобы смотреть на огромную морскую гладь спокойно, без раздражения.
За мгновение до того, как упала песчинка, как они с Эрри потеряли способность что-либо чувствовать, пальцы скользнули по поверхности стекла.
Песочные часы разлетелись среди моря.
Крик Тэллавара всё ещё эхом отражался от их сознаний.
Пальцы Эрри вновь были тёплыми, как и прежде. И стеклянные песочные часы изрезали и её, и его ладони.
Песок всё ещё был в их руках. Достаточно только отпустить пальцы друг друга и забыть о вечности. Позволить крови стечь вниз, в воды бессмертного океана, над вечным островом, которого для них больше никогда не будет.
Но каждый делает свой выбор.
Голос Тэллавара эхом отражался в ушах. Он хотел новый мир. Не для счастья. Просто хаос знал, где будет больше боли. Где будет больше ненависти до той поры, пока он не насытится вновь. Где никогда не будет гармонии.
Когда Тэллавар сойдёт на землю, что он сделает первым? Кем себя провозгласит? Зачем он будет рождён?
Как только он ступит на твёрдую поверхность и вдохнёт новый воздух, Тэллавар назовёт себя божеством. Творцом. Он разрушит то, что никогда не строил, и будет счастлив — или всё так же преисполнен боли и зависти. Всегда найдётся то, чего он будет жаждать слишком сильно. И всегда он будет наталкиваться на преграды, которые нельзя будет преодолеть.
А они реальны только для старого мира. Мира, в котором и Тэллавар никогда не будет вечен. Мир, в котором вот-вот растворятся сотни и тысячи законсервированных, вмёрзших в невидимые скалы душ. Мир, в котором магия предопределяет жизнь.
Магия бесконечна. Магия без границ.
Настоящая магия, у которой никогда не будет ограничений, пополняется только чужой болью. Кровью. Ненавистью. Всё остальное — фикция. Дар небес. Осколок чего-то такого же естественного, как и природа.
Но кто знает, когда в мире появится кто-то, способный выдержать всю мощь бесконечной, болезненной тьмы. Кто сможет пронести это в себе в смертной оболочке.
И уж точно не на маленьком, похожем на жалкий огрызок земли, островке, где только и умеют, что учить новой жизни.
Эльфы сотканы из ненависти. Эльфы созданы из хаоса.
А очищенные, пустые, свободные души, призраки тех, кто способен жить, а не ждать своей вечности — все они падали с огромных скал в океаны, все они застывали в невидимых скалах. Все они умели любить.
Кровь сияла. Песок мерно, вместе с алыми капельками, ссыпался на водную гладь.
— Как только вы отпустите руки друг друга, — мстительно прошипел Тэллавар, — всё закончится. Вы забыли, чем вы теперь стали? — он подался вперёд. — Вы — ненависть. Вы не можете ничего сотворить.
Его глаза сияли болью и завистью. Тем, чего так жаждал этот мир.
Им незачем было держаться за руки в новом мире. Они не знали друг друга. Они были очередными ёмкостями для очередной силы; чем больше душа, тем больше в ней может появиться пустота.
Тэллавар с силой, с тихим рыком, почти превратившись внешне в зверя — и не из-за отсутствия острых ушей, — ударил по их запястьям своей рукой.
Кровь пятнами — большими, маслянистыми, — разлилась по океанской глади.
В новом мире не было ничего, кроме пустоты.
Но песчинка не успела упасть. Остров не рухнул. Они все ещё могли любить. Они всё ещё хотели подарить жизнь чему-то большему, чем просто очередная однодневка длиною в вечность.
Можно остаться сосудом для магии.
А можно стать её повелителем.
Каждый выбирает для себя.
…Тэллавар смотрел ошалело. Он не понимал, что случилось. Не знал, как такое может быть реальным. Он будто бы забыл, как это — правильно дышать, — и теперь хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на океанский берег.
Он почти стал зверем, и виной тому были не круглые уши. Его судьба не была предопределена. Каждый сам ковал то, что получал в итоге. Даже хаос — это просто сила. Сила, которую никто никогда не мог унять. Сила, которую трудно познать и ещё тяжелее подчинить себе.
Кровь смешалась с песком. Растворялись океанские волны, уступая место новым землям, материкам, что ползли по поверхности воды, будто бы какое-то пролитое масло. Дробились на мелкие кусочки, рвано разлетались на части и сливались воедино. Поднимались вихрями гор и падали вниз пропастями.
Океан отдавал свою силу. Опустошался. Он оставлял пространство для магии, но магия сосредоточилась в другом. Не было никого, кто приносил бы в этот мир ненависть. Не было никого, кто дарил бы ему любовь.
Не было песочных часов, которые бы отсчитывали его последние минуты.
Тэллавар рассмеялся — громко, надрывно, издевательски. Они не могли колдовать тут. Не могли разорвать его на части. Не могли отправить его туда, потому что хаос приказал ему быть счастливым. А нельзя стать кузнецом собственного счастья, когда ты — один на всех землях.
— Вы от меня, — прошипел он довольно, так, будто бы внутренняя боль, ради которой его и избрали, наконец-то стала свободной, — никогда не избавитесь. Даже вы, кем бы вы сейчас ни были, не сможете вытолкать меня в мир, в котором я никогда не буду счастлив.
Дарнаэл смотрел на него, словно на прокажённого — вроде бы и жаль, но так противно прикоснуться.
С пальцев всё ещё стекали капельки крови. Творилась новая земля.
— Вы не сможете сотворить эльфов, — хохотнул он. — Они не отсюда. У вас нет столько силы. Вы не можете… У вас есть только… — он обвёл руками пустоту, — это. Земли безо всякого смысла. Вы никогда — никогда! — не сойдётесь там вместе.
И души.
Эльфы не отсюда. Но ни Дарнаэл, ни Эрри не заставили бы себя сотворить эльфов, даже если бы были на это способны.
Кровь растекалась по всему океану. Трещали многовековые заслонки, рушились миры прошлого.
Души рвались на свободу.
Отторжённые. Отброшенные в сторону. Те, кого признали ниже эльфов — но ещё не звери. Десятки. Сотни. Тысячи. Преисполненные боли и любви, грешники и праведники.
— Иди, — равнодушно проронил Дарнаэл. — Тебе предстоит когда-то родиться там. Среди них.
— Среди безухих?! — прошипел Тэллавар.
— Среди людей.
Он содрогнулся. Слово ударило его в грудь, будто бы молнией — с силой, способной разрушить миры.
Оболочка раскололась, и он обратился в пыль, чтобы когда-то занять своё место среди новой жизни. Среди мира, который не будет разрушен бесконечным течением хаоса.
Эрри подошла ближе, зажмурилась и уткнулась носом в плечо Дарнаэла. Он только осторожно обнял её, одной рукой, будто бы боясь разбить хрупкую — даже слишком, — иллюзию любви.
Это была их вечность.
Может быть, там, внизу, в череде воскрешений, они будут появляться, чтобы принести магию. Может быть, чтобы вернуть всё на свои места. И пусть они никогда не встретятся там. Пусть, пока кровь не сольется воедино вновь — кровь, создавшая этот мир из морской воды, — они не смогут быть вместе…
У них есть что-то большее, чем маленькая семья и двое детей. У них есть целый мир, за который отныне они ответственны.
Мир, у которого нет права на реинкарнацию.
=== Глава пятьдесят четвёртая ===
Центровой линией философии Его Величества Галатье Торрэссы была одна простая фраза: народ сам повинен в характере короля. Да, он не виновен в министрах и послах, в глупых или разумных полководцах, но короля предопределяет поведение его прекрасного или не очень простора для правления.
Из тридцати двух лет, проведённых на троне, не было и дня, чтобы Галатье не припоминал эту фразу. Он умел говорить её по-разному: с гордостью, надменно, кивая на своих людей и усмехаясь так самодовольно, что становилось дурно; жестко и холодно, показывая место своему неудачливому правителю-собеседнику из соседнего государства; резко, мрачно, отвечая своему глупому и гадкому народу, оправдывая каждый маленький или большой проступок; лестно, с мерзкой улыбкой, косясь на королей, побеждающих раз за разом армии соперников.
Но это ни на мгновение не меняло её сути. Галатье Торрэсса оправдывался перед собой и своим народом за каждый сделанный шаг, достаточно умело, чтобы его терпели все эти дни, но всё же не настолько, чтобы почувствовать себя на троне хотя бы более-менее уместным.
Он чувствовал, как возраст падал на плечи. С каждым днём он всё ближе и ближе наклонялся к земле, пряча голову от камней и гнилых овощей, которые бросал в него народ. И каждый раз он становился всё слабее и слабее.
Но Торресский архипелаг вот уже тридцать два года не вёл войну. Их армия превратилась в толпу контрастов. Разжиревшие вельможи погоняли кнутами своих уставших, измученных подчинённых, а голодные селяне отмахивались от добровольных народов. Их армия была собрана из осколков, слеплена кое-как, чудом превращённая в единое целое и вновь разбитая, раздробленная, будто бы и сама территория. Разве это страна?
Это просто набор островов, и каждый из них предпочитает жить своей жизнью. Слишком много территории, чтобы ею можно было управлять.
…Галатье одёрнул свою мантию. Зелёная, бархатистая и тёплая — в замке всегда было довольно прохладно, и король приказал создать специальное заклинание, которое грело бы его во время пребывания в тронном зале.
Уникальная технология, которая едва ли не привела Дарнаэла Второго к ужасной смерти.
Но Галатье не понимал, на что они рассчитывали. Король давно не видел правителя-соседа, разговаривал с ним в последний раз на мирных переговорах три года назад, но того опыта было достаточно, чтобы понять: мантия не поможет.
Точнее, она бы сработала, повесь её кто-то на плечи Его Величества короля Торресского архипелага. Но, и все это прекрасно знали, ни одна цепь не удержит Дарнаэла Второго на месте и двух минут, не то что положенных пяти, и ждать, пока его раздавит и поджарит какая-то тряпка, мужчина уж точно не станет.
Галатье потянулся к тёплой ткани. Он постоянно мёрз — и сейчас тоже дрожал от холода, чувствуя, что летние ветра могут стоить ему нескольких неудобных дней, а то и месяцев. Нет, глупости какие — летом Торресский климат ещё вполне щадит его старые кости, вот только осень уж точно принесёт за собой слишком много неприятностей.