— А ты, небось, гордо ответишь, что свой собственный? — скривился пират.
— Какая банальность, — покачал головой мужчина. — Ну, кому-то же я на этом корабле принадлежу, раз никто не одёрнул меня за те несколько дней, что мы плыли, верно, капитан?
Его синие глаза смотрели с прищуром, раздражённым и в тот же момент преисполненным смехом.
— Для тебя было бы логичнее нестись со всех ног, когда я только-только тебя окликнул, а не подходить поближе, — пожал плечами пират. — Не понимаю, зачем лишний раз искушать судьбу. Лишь бы покрасоваться? Всё равно, равно или поздно, станешь чьим-то слугой или рабом.
— Все мы слуги и рабы. Только у одних есть выбор, кому служить, а вторые вынуждены поддаваться по умолчанию. Естественный отбор, — усмехнулся незнакомец. — Но сколько не сажай дикого кота на цепь и сколько не надевай намордник, у него всё равно ещё будут когти, верно?
— Против всей моей команды? — расхохотался пират.
— А знаешь, что такое вся моя команда? — мужчина с любопытством склонил голову. — Пусть даже они там, по ту сторону моря.
— Думаю, в Халлайнии тебе быстро подрежут язык, — капитан недовольно нахмурился, раздражаясь от явственной наглости мужчины. — И, может быть, что-то другое тоже.
— А я думаю, у императора Халлайнии память получше, чем у жалкого пирата, — передёрнул плечами тот. — Но, боюсь, у меня есть дела во дворце.
— Я тебя ещё не отпустил.
— Дорогуша, — мужчина скривился, — есть рабы статусом выше твоего.
— И кто ж ты?
Синие глаза взблеснули, и незнакомец тряхнул головой, сдувая падающую на глаза прядь со лба.
— Да здравствует наместник Первого на земле, чью б территорию не освятило его присутствие, — фыркнул он, отступая на шаг. Капитану хотелось приказать, чтобы наглеца поймали — но он только внимательно следил за тем, как взблеснул в воздухе кинжал, и недовольно поёжился.
— К какому ж королю ты направляешься, если наш сидит в своих дворцах, запертый в башне под десятью замками по приказу Её Величества?
Темноволосый, всё так же вальяжно и спокойно шагая, спустился по трапу, отвесил то ли шутливый, то ли уважительный поклон, а после уверенно и быстро направился в сторону дворца. Капитан только тихо зарычал.
Когда он узнает, по чьей вине этот мужчина попал на их корабль, он обязательно оторвёт виновнику голову своими руками. Но синеокий дарниец — слишком мелкая птица, чтобы марать о него руки, или слишком высокого летает, чтобы показаться таковой. Пират знал, что верность на суше и гроша ломанного не стоит; зачем рисковать? В море ему было бы не уйти; в море он назвал бы своё имя. В море не сверкал бы сапфировым взглядом, аки редкая драгоценность, потому что один из пучины не выберешься, даже если ты бог. А на суше, когда в руках кинжал, а в голове гуляет ветер, и одним ножом можно переложить половину команды — зачем привязывать к кораблю то, что его ж и погубит?
Как миновать вражескую охрану в окружении отряда, под защитой волшебников и с лучшими специалистами по маскировке на местности?
Никак.
Но пройти сквозь вражеский лагерь, как обыкновенный человек, тихо, в сумраке, но не в холодной темноте, то никто и не заметит. Да, даже королей не узнают в лицо абсолютно все, особенно если речь идёт о чужой армии, о войске страны, в которой и правитель-то посторонний бывает раз в двадцать лет и не ступает дальше столицы и местного дворца.
И слепые моряки, глупые моря, всё это — за спиной горами забытых мыслей и событий. Так пишется история — тихими шагами, не оставляющими по себе ни единого следа.
Лишнее слово, случайное упоминание о том, где нынче король, о том, как к нему пробраться — неприступная крепость это, в конце концов, всего лишь крепость. Но когда воюешь один, они берут тебя измором, а не ты их.
…Врезался в низкие тучи высокий — и единственный, — шпиль дворца. Где-то там, на цепи, с палачами у двери, доживал последние дни один старый, уставший от жизни мужчина, и его голову жгла забытая пламенная корона маленького морского государства.
Истинный правитель — последнее, что может им помочь. Остановить обезумевшую армию на пороге войны, ведомую страшными чарами и чужой местью.
Подъездные пути ко дворцу не блокировались. Стражи в городе и вовсе было мало — да и откуда ей взяться, если королева и её сын-посол уплыли с большей частью армии куда-то за моря, чтобы разрушить соседнее государство и отомстить за смерть молодой принцессы.
Столица гудела от возмущения; на каждом углу можно было встретить по десятку недовольных и по сотне молчавших, но не отмахивающихся, а внимательно слушающих совершенно непатриотичные речи. То тут, то там королевские стражники, в одиночку жавшиеся к стенам, выкрикивали приказы, но тут же затихали и стремились скрыться в очередной нише в стене, дабы только их никто не затоптал, не вынудил выйти на площадь и выступить уже оттуда с пламенной речью, в которой вряд ли отыщется хоть капля правды.
Садилось солнце, оставляя алые отблески на дворцовых стенах. И тучи — вот-вот грянет дождь, — уже бордовыми клубами наступали на город. Торресса затихла в ожидании молний и грома, и только дворцовый шпиль сверкал в угасающих кровавых лучах.
Постепенно утихала на улицах толчея, люди, только-только увидев первые мокрые пятна на мостовой, стремились разойтись по домам, что бы их не застала гроза. Страха, конечно, в них не было, но никому не захочется простудиться под ледяным дождём, первым для ещё не наступившей осени.
Кто-то задел плечом застывшего посреди дороги мужчину — тот отшатнулся, а после, бросив только кривой взгляд на крестьянина, уже собиравшегося ругаться или, может быть, рассыпаться в извинениях, двинулся вперёд.
— Не стой посреди дороги! — вполне благодушно окликнул его стражник, что стоял у врат во дворцовый сад. — Сейчас поедут кареты, ещё собьют, потом отскребать тебя от мостовой…
— Абы не ваше дворянство, — фыркнул тот, отступая, впрочем, в сторону. — И не драгоценного короля в тюремной повозке.
Стражник помрачнел, но больше не отвечал. Привычка народа — задирать привратников, — давно уже ему надоела, но ничего поделать с наглецами они не могли.
Когда к ним мчалась толпа, было, конечно, страшно, но ведь в столице бунта нет, да и не будет, без короля-то и армии — кому возмущаться против кого? А один путник, особенно невооружённый, ничего не мог сделать против вооружённой стражи.
Ни меча, ни арбалета он у мужчины не заметил. Под накидкой тоже вряд ли что-то пряталось, да и выглядел незнакомец довольно просто. В нём можно было заметить какие-то знакомые черты, но парень лишь покрепче сжал копьё в руках, отказываясь всматриваться в черты лица человека, посмевшего нарушить покой стражи. Может быть, если б он сбросил с головы капюшон своего тонкого плаща, было бы понятнее, но и просить человека сделать это без видимой причины вряд ли можно.
Стражник вздохнул и положил руку на эфес шпаги. Незнакомец вроде бы ушёл, и он успокоился, но отвратительное предчувствие всё равно билось в груди. Сердце тоже сжималось — а ведь сколько раз он тут дежурил, что ж может быть страшного в обыкновенном прохожем, которого и след простыл.
— Надо было проверить, — наконец-то поделился он своим мнением с напарником. Тот, постарше, опытнее, лишь покачал головой.
— Да если их всех проверять, то жизни не станет. Он тебя не трогал даже.
— Закрывать лицо… — торрессец недовольно покачал головой. — И акцент…
Темнело стремительно, быстро. Сгущались тучи, и пора было зажигать факелы, но стражник не смел сдвинуться с места. Почему-то конвой всегда казался ему слишком большой ответственностью, чтобы отвлекаться и отступать от привычного статута. Разумеется, возможно всё, вот только парень привык честно добиваться повышения и премий от начальства примерным поведением, поэтому и пальцем не шевельнул, чтобы подойти к факелам.
Его напарник, может быть, и решился бы зажечь факелы вместо заспавших по привычке дворцовых слуг, но сегодня был слишком сердит и опасался, что на него сделают и второе донесение. Поэтому стоял, вытянувшись и незаметно опираясь спиной о стену, и внимательным, злым взглядом осматривал улицы.
Люди уже давно разошлись по домам, и первый предвестник бури — ветер, — уже собрал над столицей все тучи, что только, наверное, были в окрестности. Зашелестел мягко дождь; пока что капли падали редко, будто крадучись, но тишина ночной улицы наполнилась звуками. Стражники прижались к стенам, пытаясь укрыться под козырьком — повезёт ещё, если не в лицо польёт. А уж если обойдётся обыкновенным, лёгким дождиком, то вообще их счастье!
— А что акцент? — пожал плечами мужчина. — Это ж Торресса, а не какая-нибудь маленькая страна со своим говорком в глубинах континента. Тут все говорят одинаково.
— Ну не скажи! Есть ведь наречия. Торресское более грубо звучит, в Эрроке всё звучит плавно, язык совершенствовался заклинаниями, всё-таки, у них очень много магов среди интеллигенции. А в Элвьенте отвечают быстро, иногда слишком резко — военизированное общество. В деревнях и вовсе от старых языков осталось, — он мечтательно прикрыл глаза, представляя себя то ли на континенте, то ли с профессорской шляпой где-нибудь в королевских библиотеках. Лучше б он занимался наречиями, чем сейчас торчал тут, караулил бесполезную улицу.
— И что не так с языком этого мужика? Ты вообще что мог понять по паре фраз?
— Не мужика, — парень повернулся к своему собеседнику. — Мужик на мою грубость что сказал бы?
— Послал, и правильно сделал бы. Или со страхом отскочил, если ещё не в конец обнаглел, — равнодушно отозвался тот. — Ну а этот? Огрызнулся, вот и всё.
— Да как же! — он всплеснул руками, будто бы пытаясь показать, что напарник не замечает очевидного. — Любой селянин или просто рабочий в общем случае ответит если дерзко, то грубо. Это будет скорее оскорблением и открытым хамством. Если ж испугается, то помолчит, и уходить будет не так. А прятать лицо — последнее дело. И ткани дорогие, издалека видно, что далеко не рубище.