– Мы вот тоже убежали. – Старик затянулся (Ваське жутко захотелось курить, но попросить он не решился). – Двором целым… из Грязей. В лесу живем. Охотников мало, молодой народ дурной, палить умеют, а все без толку, вот я и хожу… Ты вот что. Ты давай своих поднимай да и пошли к нам. А то осень будет – и вам с такой жизнью хоть в петлю.
Васька на миг прикрыл глаза, переживая то, что можно было назвать лишь облегченным полуобмороком…
Гунн. Республика Тюркских Народов
Когда Батырбай Султаев учился в русском университете, еще при СССР, то он русских недолюбливал. Смешки над именем (вот попробуйте, произнесите вслух слово «Батырбай». Разве не забавно звучит для непривычного уха?), смешки над народностью, над обычаями. Батырбай всегда, сам того не осознавая, был националистом.
Когда СССР взял да и ахнул в сортирную дыру – он сначала даже порадовался, но потом… потом родной колхоз «Абай Кунанбаев» разорился. От деревни остался жалкий ошметок. И остался Батырбай со своим дипломом агронома никому не нужным.
Немного положение поправилось, когда уже ничейную землю колхоза выкупил некий оралман, вернувшийся из России на историческую родину. Быть может, окажись этот оралман одним из «новых казахов» – то, скорее всего, дипломированный агроном бомжевал бы. Так же…
Теперь безработный и пьющий ранее агроном лежал на кошме, прихлебывая из пиалы молоко, и спокойно, а изредка даже весьма напористо, вел беседу со своим работодателем.
– Вот скажи мне, Батырбай, чем был плох СССР? – У Олжаса Елижановича имелось богатое поместье в степи. Благо можно было его отлично содержать – Сауранбаев Олжас получал солидный доход с нескольких супермаркетов в Алматы и еще с тех занятий, которые в приличном обществе не афишируют. А вот в деловом – весьма.
Но что нам дела… лучше пройтись по всему поместью. Что за поместье! Оно в самом деле было роскошным – очень похожим на дворцы султанов из арабских сказок. Разве что полумесяцев над куполами не было.
Однако зашедший за высокий забор обыватель удивился бы не столько красивому дому, сколько стоящей за этим забором юрте, неподалеку от самого здания. И уж совсем бы его поразил лежащий на кошме хозяин поместья, по виду больше походящий на восточного шейха.
– Так чем был плох СССР?
– Ничем, Гунн… – Агроном, а ныне просто рабочий вздохнул.
– Ничем. Главное слово. НИ-ЧЕМ. Ты учился в русском университете – я тоже имел такую возможность… – Олжас погладил клиновидную черную бородку, приятно сочетающуюся со смуглым лицом.
– Но как же все это! – Бартырбай обвел сморщенной от солнца и работы рукой кошму, через пару дырочек в которой виднелась кирпичная стена особняка.
– А что это? Деньги – тлен. Ты думаешь, что моим помогли все эти врачи-хуячи, кутак барасын… когда авария была? Нет. Я сотни тысяч перед самыми лучшими хирургами выкладывал – все качали репами – нет-нет, не будем, не будем…. – Невысокий, возлежащий на нескольких шкурах человек в красном бархатном халате немного привстал и продолжил уже с повышенным жаром: – Я деньги клал перед кем мог. И что?
И мысленно сам же себе ответил:
«И ничего….»
Достаточно давно ему тоже было 25 лет. И, как подобает казаху, он уже был женат. Жена, два сына, дочь… у казахов приняты многодетные семьи.
Ему говорили: «Поостерегись, Гунн, не надо, повремени…» – времена стояли неспокойные, суетливые и жестокие. Но он доказал, что Гунном его зовут не зря, устроив небольшую резню… не будем говорить где.
Однако не все так просто. Скоро стало не до побед. Во время одной из поездок машина Гунна с семьей наехала на небольшую колдобину. Транспорт закрутило – и отправило в подворотню, уже там машина несколько раз перевернулась и напоследок врезалась в будочку поста ГАИ. У Олжаса – ни царапины. У жены Айгуль и сыновей – множественные повреждения внутренних органов, до смерти пара волосков.
Как говорил уже сам Гунн, он бегал, где только мог. По больницам. Когда не помогло – по мечетям.
Но понапрасну – умерла жена. Врачи дали неутешительный вердикт – к исходу месяца (а было 27-е число) дети точно умрут. Гунн запил.
И вот спустя сутки опухший от потребления водки Олжас заявился в известное ему святилище Тенгри – пещеру с плоским камнем и нарисованным на нем солнцеголовым человечком. Пьяный в стельку Гунн выгнал из пещеры гида и начал долбить камень кулаками, выкрикивая все известные ему ругательства. В конце концов он упал и потерял сознание… после чего привиделся ему сон…
Старик с небольшим посохом сидел на этом самом камне и, улыбаясь, смотрел на пьяного казаха. «Чего пришел, бала?» – ласково спросил он. Олжас не обратил внимания, что его назвали «бала» – то есть мальчишкой. Тряся руками, он прохрипел: «Детей… детей верните… прошу, не дайте умереть! За что?» Старик снова улыбнулся и огладил щетинистый подбородок: «Бала, за грехи отцов всегда страдают дети. На тебя ТАМ, – старик ткнул пальцем в потолок, – уже сабли точат. Так не удивляйся, бала, что искры на детей падают». Олжас сморгнул. Олжас опешил: «Но как? Почему? И…» – он не договорил. Старик перебил его: «Бала, ты сам назвал себя Гунном и сам пошел по этому пути». После чего снова ласково и ободряюще улыбнулся и тронул Олжаса посохом по виску. Олжас проснулся.
Проснулся в вытрезвителе – и первым, что он увидел на выходе, – это отраженная в дождевой луже проплешина. На виске. Там, куда ткнул посохом старик….
Олжас свернул все преступные дела, по мере сил и возможностей начал выходить из этой сферы. После чего постепенно перевел большую часть своих денег в драгоценности и ценные бумаги.
Нет, сразу чуда не произошло, и сыновья не поднялись с больничных коек – однако критический порог, длиной в три дня, был преодолен, и состояние сыновей вошло в затяжную стадию.
Сыновья выжили…. С нехилым истощением организма, небольшой дистрофией – но все же. И они были очень удивлены, узнав, что их отец изменился.
Гунн стал Гунном не только в боевом смысле этого слова.
– Деньги – это тлен, – согласно кивнул Батырбай. – Но без них – никуда. Тем более сейчас. Олжас, скажи, почему ты ничего не делаешь?
– А что я могу сделать? – Гунн улыбнулся. – У меня много денег. Даже очень много. А что мне они дают? Только относительную безопасность – заокеанские чиновники берут взятки точно так же, как наши, только больше. А так… я еще бессильнее многих. Мне не спрятаться.
И в этом он был прав. С началом оккупации на него пытались было зариться люди. Разные – большие и маленькие…. Помогали и деньги, и знакомства. Именно поэтому миллионера, чьи сыновья живут в юртах и охотятся на лис дедовскими способами, стали считать просто чудаком. Одним из многих потихоньку стареющих казахов, которые безнадежно пытаются угнаться за глупыми обычаями. Олжаса это вполне устраивало. С дурака спрос меньше.
Молча попивая сделанный своими руками кумыс, Гунн лениво думал… обо всем. Но больше – о положении. Ведь Гунн вполне имел возможность улететь куда-нибудь… хоть в ту же Австралию да жить там припеваючи. Климат, конечно, не такой, но чем хуже? Ничем.
Но почему-то улетать никуда не хотелось… Даже больше – хотелось заплатить кому-нибудь и сколько угодно, чтобы снова появился Назарбаев – чтобы собрали ополчение, чтобы оккупантам дали отпор…. Вот только некому платить. Некого собирать. Нечем вооружать….
Мысли Олжаса прервал нарастающий звук двигателя и сухое шипение тормозов за забором. В ворота судорожно застучали.
Дер. Чистое. Российская Конфедерация Независимых Народов
Вставайте, люди русские,
Вставайте, люди вольные,
За отчий дом, родимый край!
Живым бойцам – почет и честь,
А мертвым – слава вечная!
На Святой Руси, на родной Руси
Не бывать врагу!
Поднимайся-встань, Мать Святая Русь!
Проблема в том, что к ним привязываешься.
Верещаев имел в виду мальчишек. Своих мальчишек, как он их называл. Эдьку, Петьку, Димку, Юрку, Илюшку, Никитку. Это из старичков. А еще Игорек, еще один Димка, и третий Димка, и тезка Олег, и Санек, и Иринка, и Тома – это уже «здешние», прибившиеся… Своих нет – привязываешься к чужим. А потом оказывается, что – война, и история стара как мир: ребенок пройдет, пролезет, пронырнет там, где взрослому сразу хана.
Для себя Верещаев решил: как только наладится система агентуры, все эти разъезды и ходьба несовершеннолетних прекратятся. Хватит играть в пионеров-героев. Из «советского пантеона» – двадцати четырех самых знаменитых пионеров-героев – погибли восемнадцать, Верещаев это хорошо помнил.
Но это он решил для себя. А умом понимал, что – нет. Не получится так. Да и какой смысл в этом, если детей не спрятать даже в тылу – нет его, этого тыла, хоть самого плохонького, голодного и холодного? И настанет день, когда ему придется узнать о первом из погибших мальчишек. И чем тогда оправдывать себя? Или и не нужно никакое оправдание и все так и должно быть в такое время?
Был уже третий час ночи, но он не спал. Сидел и вспоминал первого из отправленных…
…Петька был его учеником – в школе. В каком-то смысле – его крестником; четыре года назад… да, четыре… Верещаев вытащил Петьку и его брата Димку из воронежской беспризорщины – голодных, злых, никому не верящих и уже почти поломанных, балансирующих на самом краешке, на тоненькой ниточке остатков мальчишеской гордости и храбрости. И опять ужаснулся – в тысячный раз! – сколько таких вот ребят – умных, талантливых! – пропадает на улицах «выбравшего демократию» государства. Но он никогда не считал, что сделал что-то необычное. Он просто так жил. Сколько раз над ним насмехались! Какие слухи распускали про него… Как не верили, что тут нет никакой корысти. Считали дураком, провокатором, извращенцем…
А он просто так жил.
…Когда братья отправились с ним сюда, Верещаев удивился, если честно. Он не мог понять, чем заслужил такую верность. Да и не особо старался вникнуть, в последнее время навалилось столько дел… Когда встал вопрос – Димка Ярцевский, князь, чтоб его, поставил этот вопрос ребром и на дыбы – кого отправлять выяснять проблему с накопительными лагерями для детей – он долго думал, перебирал, прикидывал. Тоже была ночь, точнее – поздний вечер, теплый и тихий. Он долго бродил за околицей, пока не промок насквозь от вечерней росы, а из низин не выполз туман. Дав здоровенного кругаля по холмам, Верещаев спустился в ложок, перебрел его по мосту и остановился. Задание было тяжелым (слова «смертельно опасное», «невыполнимое» он старался не уп