у. И, ты знаешь, почти убедилась в этом, но тут Мельников появился. Налей мне, пожалуйста, чаю, — попросила я, чувствуя, как пересохло в горле. Клим поставил передо мной чашку, от которой исходил тонкий аромат мяты. — Спасибо. Я, знаешь, даже обрадовалась — мне легче всего было списать все происходящее на Кирилла, потому что он уже проворачивал такое. Но здесь что-то не складывалось. А уж когда он мне сказал, что тоже видел Невельсона в Москве, я вообще запуталась. По утверждениям моего знакомого, Невельсон находился там, где и должен был, но ведь галлюцинации у двух взрослых людей не возникают одновременно и в разных местах. Я попросила сфотографировать Невельсона в колонии, и когда получила снимки, поняла, что я абсолютно нормальна, а в колонии — не Невельсон. Вот я и помчалась туда.
— И твои подозрения подтвердились? — Клим свернул из пергаментной бумаги подобие конверта и принялся укладывать туда сдобренный специями пласт рыбы, а сверху — тушеную фасоль. — Ведь ты нашла подтверждение своим догадкам, да?
— К сожалению. В колонии действительно сидит не Невельсон, а какой-то другой человек, чьей фамилии я так и не узнала. Кто-то помог Лайону провернуть старый трюк, называемый «громоотводом», — это практикуется редко и требует огромных финансовых затрат, но деньги, как ты понимаешь, у Невельсона есть. Он спокойно уехал из пересыльной тюрьмы в колонию общего режима и освободился через два года. Сейчас, разумеется, его объявят в розыск по новой фамилии, но что это даст? Ему нужна я — и нужен Мельников. Я — понятно, зачем, а вот с Кириллом у него старые счеты. Вчера он посетил квартиру Мельникова и случайно попал в объектив камеры наблюдения. Словом, у Кирилла тоже проблемы. И нам обоим выгодно как можно скорее найти Невельсона и обезвредить.
— Надеюсь, ты не собираешься делать это самостоятельно? Мне как-то не хочется выручать новоявленную мисс Марпл из смертельной передряги, в которую ты непременно попадешь благодаря помощи господина Мельникова. — В голосе Клима послышались нотки раздражения, и я прекрасно поняла его чувства и даже не обиделась — женщину с моими проблемами и характером мало кто может выдержать.
— Я надеюсь, что теперь, когда о подмене стало известно официально, начальство колонии само как-нибудь инициирует розыск — в конце концов, это их обязанность, разве нет?
Маянцев оставил в покое конверт с рыбой, вытер полотенцем руки и сел напротив меня за стол, вытягивая из пачки сигарету:
— Варя, для юриста ты иногда подозрительно наивна. Ты что же, всерьез думаешь, что начальник колонии поторопился доложить о произошедшем в его епархии куда-то выше? Да он сунул в шредер все протоколы с твоими подписями в тот самый момент, как вы с Мельниковым покинули территорию колонии, еще даже ворота до конца не закрылись. Неужели ты этого не понимаешь? Ведь он будет первым, кто слетит со своего насиженного места. Кто будет копать себе могилу?
— Ты что хочешь сказать? Что эту ситуацию можно как-то замять? Как?
— Да просто. Ведь есть этот лже-Невельсон, вот и пусть сидит дальше. Судя по всему, у него нет никаких родственников, вообще никого, кто мог бы его опознать — собственно, потому и прокатило это все у Невельсона. А с деньгами ему и в колонии хорошо сидится, это же понятно.
Я умолкла, раздавленная железной мужской логикой. Собственно, мне практически нечего было возразить — Клим все правильно сказал, а я дура, идиотка, надо было хоть копии документов тихонько сделать. А так у меня нет ничего, кроме… Стоп, ничего, кроме тех снимков, что я сделала с личного дела Невельсона до того, как приехало начальство.
— А если у меня есть доказательства? Есть люди, которые могут подтвердить, что человек в колонии — не Лайон Невельсон? Если я предоставлю эти доказательства и свидетельские показания? Тогда что?
Маянцев вздохнул, затушил сигарету и вернулся к разделочному столу:
— Ты, похоже, из тех, кто вообще не разбирает дороги, когда видит цель. С одной стороны, это хорошо — для бизнеса, например. Но для жизни… — Он покачал головой и принялся плотно заворачивать края пергаментного пакета, скрепляя их степлером. — Варя, ты пойми — докажешь ты, и что? Невельсон где-то в Москве, в любой момент он изменит внешность — и ты ни за что не успеешь понять, что это он тебе на шею удавку набросил. Насколько я понял и насколько навел справки, этот господин не остановится ни перед чем, и в этом похож на тебя. Так что поздравляю, противник, конечно, достойный. Но я повторяю свой вопрос — и что? Дальше что? Всю жизнь оглядываться? Не иметь возможности вздохнуть свободно? Чего ты добиваешься?
— Справедливости.
Клим изумленно отложил в сторону степлер и посмотрел на меня, словно проверяя, я ли произнесла это слово.
— Справедливости? — повторил он. — Справедливости? Где — здесь? В стране, где деньги решают большую часть проблем? Где прав тот, кто сильнее? Справедливости?
— Если ты так не любишь эту страну, зачем живешь здесь? — игнорируя его вопросы, на которые у меня не имелось ответов, зато совпадала точка зрения, спросила я.
— Я живу здесь, чтобы хоть что-то изменить, чтобы хоть как-то помочь тем, кому могу. Хотя бы тем, что не беру и не даю взяток, не участвую в откатных схемах, понимаешь? Я здесь родился, и здесь мое место. Ты, судя по всему, думаешь примерно точно так же — раз вернулась из устроенной и спокойной французской жизни.
Я молчала. Клим шевельнул сейчас то, что я тщательно скрывала от самой себя. Да, я не могу жить нигде, кроме этой страны — какой бы она ни казалась кому-то другому. И даже то, что искать справедливости здесь можно десятилетиями и так и не доискаться, не могло заставить меня любить ее меньше. А встретить человека уровня Маянцева, разделяющего мои взгляды, вообще казалось сказкой и неслыханной удачей.
— Пушкин, кажется, сказал: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство», — процитировал Клим, убирая конверт с рыбой в духовой шкаф и выставляя температуру и время. — Я, собственно, имею право разделить мнение великого поэта — я здесь родился. И не уеду, как бы плохо здесь ни стало.
— Мы постепенно скатились в какой-то квасной патриотизм, — улыбнулась я.
— А это все от твоих поисков справедливости. Но дело в другом. Варя, нужно чувствовать момент, когда пора остановиться. И вот сейчас он настал. Я не имею права тебе указывать, но ты сама неглупая женщина, обдумай мои слова. Ты ничего не сможешь доказать, и даже если вдруг докажешь, то сделаешь хуже только себе.
Я сочла за благо не развивать эту тему дальше, просто согласно кивнула головой, но в душе твердо знала — нет, я не остановлюсь, я должна вернуть Невельсона за решетку. Туда, где ему самое место.
Обед удался, что называется, на славу. Клим оказался отменным кулинаром, и приготовленный им лосось просто таял во рту, источая умопомрачительный запах. Мы позволили себе по бокалу белого вина, такого легкого, что, казалось, в нем совершенно нет алкоголя. К разговору о Невельсоне больше не возвращались, нашлось немало других интересных тем. Клим внезапно разоткровенничался и рассказал о том, как погибла его сестра, связавшись с компанией наркоманов.
— Я ничего не смог сделать. В каких только клиниках она не лежала, куда только я ее не возил. Никакие уговоры, никакие угрозы — я ее, грешным делом, даже отлупил пару раз, — со вздохом признался он. — Но это бесполезно. Она сама должна была захотеть. Но ей оказался дороже наркотический кайф. И умерла она от ломки, запертая мной в квартире. Я за это до сих пор себя виню… может быть, если бы у нее была возможность выйти и найти дозу, то ничего не случилось бы. Но головой понимаю — это произошло бы рано или поздно, пусть не в этот раз, так через неделю, через две, через месяц. Я виноват только в том, что оказался слишком слаб.
— Ты сам сказал — ничего не мог сделать. Ничего. Она выбрала себе такую жизнь, которая ее устраивала.
— Да… но от этого не легче. Хорошо еще, что мать не дожила и не увидела. Я был старшим, на мне лежала ответственность. Но я только начал строить свой бизнес, времени ни на что не хватало, сама понимаешь, — словно оправдываясь, сказал Клим.
— Я понимаю. Думаю, что ты сделал все, что от тебя зависело, — я дотянулась до его руки и погладила. — Ты ее не бросил, до последнего был рядом, боролся, как умел. Мне кажется, ты вообще не способен кого-то бросить, у тебя в характере заложена эта готовность помогать и приходить на помощь.
— Ты мне льстишь, но это приятно, — признался Маянцев, перехватывая мою ладонь. — И особенно приятно то, что ты не отвергаешь мою помощь.
— Клим, я, по сути, совершенно одинока, — вдруг призналась я, неизвестно, с какой стати расчувствовавшись. — У меня в Москве только бабушка и подруга детства, ее ты видел. Может, еще первый муж, Светик. Но ему самому постоянно нужна то поддержка, то помощь, то просто доброе слово — из него опора никакая. И я очень благодарна тебе за то, что ты появился, что протянул руку, плечо подставил.
— Варя, так обопрись на него и позволь мне решать твои проблемы, — произнес Клим, глядя мне в глаза, и тут же смутился: — Никогда не думал, что буду делать предложение женщине такими высокопарными словами.
— Предложение? — изумленно протянула я, совершенно не ожидавшая такого поворота беседы. — Ты с ума сошел, Клим, мы едва знакомы…
— А ты мастерски говоришь банальности, — улыбнулся Маянцев. — Похоже, мы — отличная пара.
— Да уж, скучать не придется, — пробормотала я, стараясь уложить в голове все, что сейчас услышала. Слишком внезапно, слишком неожиданно…
— Ты пока не отвечай, хорошо? Подумай.
— Спасибо, — усмехнулась я, почти овладев собой. — Значит, можно подумать?
И Клим без тени улыбки подтвердил:
— Конечно. Ты должна взвесить все плюсы и минусы.
— А ты? Ты ничего взвесить не хочешь — особенно после того, что я тебе рассказала?
— А я уже взвесил. Меня все устраивает.