— Итак, вы утверждаете, что именно вы убили всех троих?
Двадцатью минутами позже Воронов уже допрашивал подозреваемого.
Самохин, понятно, активно воспротивился тому, чтобы такой допрос состоялся. К счастью, не в его полномочиях пока спорить с начальником уголовного розыска и уж тем более перечить полковнику. Сдался.
— Только нового ничего он тебе не сообщит, — предупредил он и осторожно улыбнулся. — Чистосердечное уже есть.
Да что там, он даже показал Воронову чистосердечное признание убийцы, написанное аккуратным, почти детским почерком. Но он все равно решил допросить подозреваемого. Для себя надо было эту тему закрыть.
— Да, утверждаю. Я убил. — Мужик тяжело, с присвистом выдохнул и вдохнул. — Их всех. Четверых. Красивые девушки.
— Как вы это делали?
Воронов с сомнением рассматривал худого до изнеможения, невысокого мужичка. Сгорбленный, трясется. Разве такой может увлечь красивую девушку? Увлечь настолько, чтобы она пошла за ним куда угодно? Чем он их соблазнял, баснями Крылова, что ли? Близкие жертв рассказывали, что девушки были чрезвычайно разборчивы в связях. Потому и ходили одни, что слишком копались, — так ему растолковала одна из подруг последней погибшей.
Кто же при такой разборчивости увлечется этим неказистым персонажем? Как такое возможно?
— Что как делал? — Мужичок вздрогнул, затравленный взгляд заметался по тесной комнате. — Я все написал. Оставьте меня в покое!
— Мне интересно знать, как вы с ними знакомились. Где?
— По-разному, — пожал тот плечами. — С одной возле кинотеатра «Маэстро». С последней — в переулке возле дома, где она жила. С первой?.. С первой не помню. И еще с одной не помню где… Перемешалось все в голове. Стучит вот тут! Стучит больно-больно.
Он вдруг принялся методично постукивать себя кулаками по лбу.
«А ведь он наверняка болен», — вдруг подумал Воронов. Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? За пятьдесят? Ничего конкретного, человек без возраста. Тщедушный, слабый, несимпатичный. Никакая женщина не пойдет с таким добровольно. Изобрази он сраженного приступом человека, любая скорее вызовет неотложку, чем присядет рядом с ним и попытается нащупать пульс.
Он был мало того что несимпатичный, так еще и неряшливый какой-то. А на жертвах, как известно, не обнаружено ни слюны, ни спермы, ни волоска, ни соринки. Убийца их как будто стерилизовал после своего мерзкого акта. Он очень, очень аккуратный.
То же самое в случае с Богдановой: на ее голом теле ничего не обнаружено. Никаких следов чужого ДНК. Но она осталась жива. Почему?
Так, стоп, одернул себя Воронов. Ему запрещено параллелить эти случаи.
— Что вы говорили им, когда знакомились? — спросил он, когда учитель начальных классов затих.
— Как что говорил? — Тот поднял на Воронова мутные глаза. — Что обычно говорят девушкам? Разве вы не знаете?
— Нет, давно не знакомился. Женат, знаете ли, — соврал Воронов. — Да и в юности не был мастером разговорного жанра.
— Да уж, не были!
Мужичонка, Воронов мог поклясться, глянул на него с дикой завистью.
— Вы и сейчас молоды и пригожи.
Так и сказал: «пригожи». Ничего себе! Ему таких слов даже жена в лучшие годы совместной жизни не говорила.
Он пригожий? Надо у Людки, Никитиной жены спросить: она считает его пригожим?
— За вами любая и в огонь, и в воду, — продолжил бубнить учитель. И рассматривал Воронова словно под микроскопом. — Коренастый, сильный, глаза вон какие светящиеся. Девушкам такие, как вы, всегда нравятся. Не то что я. У меня с ними всегда проблемы. Они давно от меня нос воротят, сучки!
Он стиснул зубы, снова сжал кулаки и прислонил их ко лбу.
— Они все заслуживают смерти! Все эти красивые суки, которые воротят от меня нос! Всегда! Фыркают и отворачиваются, отворачиваются и уходят. А мне хотелось догнать, схватить за волосы — и об землю ее головой, об землю, чтобы мозги брызнули в разные стороны! Хотя в их головах мозгов маловато. — Взгляд остановился на лице Воронова. — Вам всегда везет. Вам, таким вот красавчикам! Вам они улыбаются и отдаются. Сами! А от меня всегда шарахались. Я всегда мечтал их убивать, всегда! Жестоко, грязно, чтобы они рыдали, молили о пощаде… Суки, ненавижу!.. Все, устал, голова болит. Отведите меня в камеру. Хочу спать.
Воронов нажал кнопку, вызвал конвойного. Учителя увели. Он вышел почти следом и тут же едва не наступил на Илью Самохина. Ясное дело, слонялся по коридору.
— Что, убедился, что он ненормальный?
— Убедился, — кивнул Воронов и с осторожной улыбкой добавил: — Как его к детям-то допускали?
— Так дети его и сдали, представляешь! — Не почуял никакого подвоха Самохин. — Это чудище живет в комнате при школе. Странно живет, замкнуто. Над ним старшеклассники не раз потешались. То замок чем-нибудь зальют, то к двери колотушку привяжут и дергают. А учитель без конца к двери подходит и спрашивает: «Кто там?» А потом взяли и вовсе к нему залезли. А там…
— Что там?
Воронов напрягся. Если сейчас Самохин скажет, что в комнате были найдены какие-то вещи жертв, тогда все с ним станет понятно. Но нет: всего-то навсего комната была увешана вырезками из газет и журналов — все статьи, где говорилось о жертвах. С заметками на полях, с обведенными или разрисованными фотографиями.
— А что главное, капитан? Главное, что на столе лежали три огромных ножа. — Самохин захлебывался успехом. — Рядочком так, знаешь, лезвие к лезвию.
— Ножа? Почему ножа? Эксперты пришли к заключению, что горло перерезали скальпелем или бритвой.
— Или очень острым ножом, — закончил за него Самохин. — Так вот, эти заточены были так, что один из наших, пока упаковывал вещдоки, даже порезался.
— А вещи? Что-то из вещей нашли?
— Каких вещей, не понял?
— Вещи жертв. Их не было на месте преступления, Илья. Забыл? Куда он их подевал? Почему в его признании об этом ни слова?
— Ой, ну забыл спросить, подумаешь, — фыркнул Самохин и самодовольно покосился на левое плечо. — Мне теперь за этого упыря досрочно звание присвоят, представляешь! Сам полковник сказал.
— Угу, — промычал Воронов и попытался обойти гарцующего Самохина.
— Что, даже ничего не скажешь, Володя?
— Ты о чем? — Воронов на минуту остановился.
— Поздравил бы, что ли, с поимкой опасного преступника.
— Не рано, Илья, праздновать победу?
Воронов зашагал прочь.
Последним, что он услышал, были брошенные ему в спину слова о зависти. Он не отреагировал — спешил к полковнику.
— Разрешите? — Он сунул нос, не дождавшись доклада секретаря: та где-то блуждала.
— Что у тебя? Только быстро. — Огарев глянул на часы. — Мне сейчас наверх докладывать.
— Насчет задержанного маньяка, товарищ полковник.
— Так, давай. Говорил с ним, есть что добавить? Если нет, тогда не задерживай. — Огарев нахмурился, глянул исподлобья на Воронова и вдруг швырнул телефонную трубку на стол. — Вот почему я уверен, что ты явился с какой-то пакостью, а, капитан? Почему?
— Потому что это не он, товарищ полковник.
— Кто? Кто не он? — взревел Огарев, поднимаясь в кресле.
Он был высокий и худой, много выше Воронова. Теперь за его спиной поднялась еще и тень, тоже выбралась вслед за ним из кресла. Зрелище, прямо сказать, устрашающее. Как такому сказать? Но он все-таки сказал.
— Взятый Самохиным учитель — не наш маньяк, товарищ полковник.
— С чего? Вот с чего ты это взял? Эта сволочь написала чистосердечное признание! Ты его читал?
— Так точно, товарищ полковник.
— И что тебя смутило?
— Его признание слово в слово повторяет газетные публикации: вроде все — и ничего. Ни слова о вещах жертв. Куда он их девал?
— А Самохин что говорит по этому поводу?
— А ничего. Он не спросил на радостях.
— Следователь спросит! — зло отрезал полковник. — Что еще?
— Не могли, ну не могли они, товарищ полковник, пойти с таким добровольно. Он некрасивый, дохлый. Отвратительный, можно даже сказать. Он сам мне признался, что женщины его сторонятся. Опять же руки у него трясутся! А горло перерезала твердая рука. Он неопрятный какой-то — а на жертвах ни единого следа ДНК, ни волосинки. Здесь действовал осторожный чистюля. Этот непременно бы наследил, товарищ полковник.
— Но в его комнате обнаружены вырезки из газет, — начал было полковник, но тут же покачал головой. — И он написал чистосердечное признание! Вот любишь ты все испортить, капитан! Твои выводы?
— Налицо самооговор. У человека масса комплексов, наверняка страдает какими-то психическими отклонениями. Самохину всего и делов было — чуть надавить, запугать. А этот спекся. — Нарвавшись на недобрый взгляд полковника, Воронов решительно закончил: — Это не он.
Полковник выбрался из-за стола, принялся ходить взад-вперед — худощавый, высокий, руки сложены за спиной. На Воронова не смотрел. Взгляд хмурый, в никуда, губы плотно сжаты. Походил, потом остановился перед ним и спросил с издевкой:
— А может, ты просто Самохину завидуешь, а, Воронов?
— Никак нет, товарищ полковник, — выдержал он его взгляд. — Зависть ни при чем.
— Ты завидуешь, что не ты взял маньяка. — Огарев будто не слышал его, нацелился указательным пальцем Воронову в грудь. — Разрабатывал версию, а она лопнула, вот ты и…
Он запнулся, наткнувшись на взгляд Воронова. Пожевал губами. После паузы добавил:
— Что делать прикажешь? Отпустить этого извращенца? Чтобы он и дальше души детишкам калечил, раз он, по-твоему, не убийца?
— У нас есть семьдесят два часа, товарищ полковник, — напомнил Воронов. — Семьдесят два часа, чтобы повременить с докладом наверх. Лишь бы Самохин лишнего не болтал.
— Вызову. — Полковник принялся отчаянно барабанить пальцами по столу. Дробь выходила траурной.
— Разрешите идти, товарищ полковник? — осторожно спросил Воронов.
Огарев будто и забыл о его присутствии, погрузился в размышления. Вопрос капитана заставил его вздрогнуть.
— Что? Да, иди, конечно. Слушай, а что твоя пострадавшая, эта Богданова? По-прежнему молчит?