— Стало быть, те девушки из кафе — это просто случайные знакомые. Или хорошо знакомые, которых они ни за что не пустили бы в разработку. Как было с Татьяной Мироновой, которую Тимофей ни от кого не прятал. И сам с ней не прятался. — Воронов вопросительно оглядел коллектив. — Но ее почему-то все равно убили. Вопрос — почему?
— Возможно, она поторопилась с разоблачением. Стала угрожать, — предположил кто-то из присутствующих.
— Да запросто. Молодец! — похвалил Воронов. — Потому Тимофей и орал сегодня на приятеля с возмущением. Если он, конечно, на него орал.
— Может, и не орал, товарищ капитан, но возмущался сильно. И не просто роптал на судьбу. А будто бы предъявлял своему приятелю.
— Во-от! — Воронов загнул еще один палец на правой руке. — Стало быть, подозреваемых у нас может быть уже двое. И у меня вытекающий отсюда вопрос: что может связывать этих двоих? Могут они быть сообщниками?
— Могут, товарищ капитан, — кивнул Иван. — Работники крематория, супруги, они сообщили мне, что Колчин служил в армии вместе с лаборантом Тимофеем. Что их связывает давняя дружба. И Тимофей иногда даже ночами подменяет приятеля в крематории.
— Ого! Теплее, — воскликнул Воронов. И тут же принялся раздавать указания: — Так… Узнать мне все об этих двоих. Все! И не просто где учились, где родились и крестились. Не просто пошептаться с соседями. А как давно они дружат? Где служили? Были или нет за время службы какие-то неприятные истории? Когда начали работать в лаборатории и крематории? Были или нет за время их трудовой деятельности какие-нибудь косяки? И наружное наблюдение! Непременное наблюдение за этими двумя умниками.
Глава 22
— Давай все простим друг другу, а, милая? Давай все забудем и простим друг другу! Я прошу тебя, Аришка! Я не могу так! Не могу без тебя, понимаешь?
Голос Сашки разбивал тишину в их квартире на фрагменты. В каждом из этих фрагментов звучала своя нота: мольба, раскаяние, обида, злоба, непонимание. Он сидел за обеденным столом, сгорбившись, зажав коленками ладони, раскачивался взад-вперед, и ныл. Ныл и ныл.
Арина уже будто и пожалела, что заехала домой. Не надо было! А Виктор предупреждал! Говорил, что не стоит лишний раз показываться на глаза друг другу! Она не послушалась. И поехала. Под предлогом, что ей надо забрать из дома какие-то документы. Не было никаких документов. Это был лишь предлог. Ей — честно — хотелось проведать своего мужа. Посмотреть, как он там один справляется. Как переживает ее уход. Вообще, как переживает все, что с ним случилось. Посмотреть и, может быть, посочувствовать, а может, и позлорадствовать. Она еще не разобралась до конца.
Виктор тихо возмущался и отговаривал ее от поездки. Даже предлагал поехать с ней вместе. Она отказала ему. Она вообще несколько последних дней его не слушалась, часто роптала и без меры часто раздражалась. И он без конца ее спрашивает:
— Что-то не так, милая?
Она тут же замолкала, хотя на языке крутилось: да, да, все не так. Они поторопились! Не надо было съезжаться. Судьбоносные решения не принимаются в момент сгустившихся неприятностей. Не тот повод. Не то время. Надо иметь трезвую голову, легкое сердце, хорошее настроение. А она что? А она, подстегиваемая страхом, бросилась на шею своему руководителю, решив, что он и в быту так же ловок в решении проблем, как на работе.
— Ан нет, милочка! — как сказала бы ее бабка. — Таких вездесущих и широкозахватных умельцев, особенно мужского рода, в жизни редко случается встретить.
И права оказалась. Дома Виктор преображался. Деловитая хватка ослабевала, вытесняемая ленью. Легкость нрава разбавлялась брюзгливостью. Аккуратность исчезала, являя потрясающую неряшливость в быту. И если поначалу Арине нравилось засыпать на его плече, чувствуя его крепость, надежность, то в последние дни все изменилось. Она все чаще стала засыпать на своей половине кровати, уткнувшись лицом в подушку.
— Ты изменилась, Аришка, — проворчал он вчера, так и не дождавшись ответа на свои ласки. — С чем это связано?
— Не понимаю, о чем ты, — притворилась она сонной.
— Думаю, я знаю, в чем причина, — буркнул Виктор и повернулся к ней спиной. — В твоем муже ведь все дело, так? Вернее, в его раскаянии? Он хочет с тобой снова быть вместе, так?
— Не думаю, — откликнулась Арина и тут же поспешила добавить, чтобы Виктор не заподозрил, что она на что-то надеется: — Не думаю, что это хорошая идея…
А сейчас, слушая Сашкину мольбу, она уже и не знала. Как быть? Как жить дальше? Остаться с Виктором, с которым, она подозревала, у нее нет будущего? Или вернуться к мужу? Сможет ли она его простить? Сможет ли забыть все, что случилось? Перешагнуть через боль, грязь сможет ли? Затоптать все это, вымести из их дома, начать все сначала способна?
Арина не знала. Но, опускаясь на краешек супружеской кровати в их с Сашкой спальне, она вдруг ощутила себя спокойной. Вдруг поняла, что ей не хочется никуда отсюда уезжать сейчас. А хочется — честно, честно — пойти сейчас на кухню, обнять своего непутевого мужа, сказать ему, что все будет хорошо, и начать готовить ему ужин.
— Бр-р. — Арина встряхнулась, отгоняя шальные мысли прочь.
Сделать-то это все, конечно, можно, а дальше? Что будет дальше? Потом? Все как раньше? Скандалы, упреки, ее бегство из дома посреди ночи, потом бурное примирение в постели?
— Арина! — вдруг громко крикнул Саша из кухни. — Арина, иди сюда!
Странно, но она послушно пошла. Ругая себя за малодушие, но все равно пошла. Неужели ничего не закончилось? Неужели она все еще больна этим странным чувством к нему, которое называла любовью?
Она вошла в кухню. И Сашка тут же сполз со стула и встал на колени. Задрал голову, пытаясь поймать ее взгляд.
— Милая моя… Милая моя, терпеливая жена… — заговорил он сдавленным, дребезжащим голосом, как будто собирался разрыдаться. — Прости меня! Прости… Я знаю, что виноват перед тобой. Знаю, что вел себя как последняя скотина! Постоянно придирался к тебе, устраивал скандалы. Это я, я во всем виноват, что было плохого между нами. Я понял… Понял, пока был там, на цепи, как пес! Понял… Знаешь, Аришка, о чем я там все время думал?
— О спасении?
Она настырно не смотрела на него. Чтобы не упасть рядом с ним на колени. Чтобы не разрыдаться с ним вместе, чтобы не простить его тут же. Она сделала шаг в сторону, обходя его. Так стало чуть легче. Так не глодало странное чувство вины, казавшееся ей навязанным.
— Нет! Я все время думал там о тебе! — громко воскликнул Саша, следя за ней взглядом: болезненным, лихорадочно мерцающим. — Конечно, я не стану отрицать, что мечтал о спасении. Но спастись я мечтал, чтобы быть с тобой! Я так много времени потерял. Так много времени потратил впустую, чтобы понять, как ты мне дорога. Господи… Как будто и не жил все эти годы. Как будто спал!
— А на цепи вдруг очнулся? — По ее губам скользнула недоверчивая ухмылка. — Знаешь, Саш, мне, конечно, тоже жаль, но… Но все вот это… — Арина повела рукой в его сторону. — Слишком мелодраматично. Не находишь?
— Не веришь, — коротко кивнул он и тут же встал с коленей и снова сел, сгорбившись, на прежнее место. — Понимаю. Не веришь. Но дай нам шанс, Арина. После всего того, что произошло с тобой, со мной, мы с тобой как бы в одной лодке. Истерзанные, пострадавшие, жаждущие понимания и тепла. Мы должны попробовать, Арина.
— Попробовать?
Она села за стол напротив него, внимательно всмотрелась в человека, с которым была близка целых десять лет. Молодой, красивый, мускулистый. Наверное, слишком сексуальный, чтобы быть всю жизнь с одной женщиной. Сейчас, правда, слегка помятый после плена, который устроил ему Олег Степанов, желая наказать за подлость. Но это даже добавляет ему шарма. Почти герой! Выжил, не сломался. Отказался перерезать горло своей любовнице. Даже в обмен на свободу.
Он ей все рассказал. Она все знает. Пробелы восполнил капитан Сергеев Глеб Станиславович. Рассказывал не без удовольствия, смаковал подробности, от которых Арину едва не стошнило.
— А он знает о том, что произошло с вами? — спросил Сергеев, подписывая ей пропуск. — Вы поделились с ним подробностями?
— Не всеми, — уклончиво ответила тогда Арина.
Она не рассказала Саше ничего о той страшной ночи. Ничего! Тогда откуда он знает о ее истерзанности? Он ведь так сказал минуты две назад.
— Что ты знаешь о том, что произошло со мной, Саша? — спросила Арина, подумав. — Кто рассказал тебе?
Он изумленно моргнул раз, другой. Уставился на нее непонимающе.
— Никто, — замотал тут же головой ее муж. — Мне никто ничего не рассказывал. А зачем?
— Так откуда ты знаешь?
Странный шепот, показавшийся ей той ночью знакомым, снова зазвучал в ушах, как будто тот человек стоял сейчас за ее спиной. И с ухмылкой, видной в прорези черной маски, наблюдал за всем, что происходило на ее кухне. Ей сделалось страшно.
— Мне не надо знать! Я видел тебя. Я наблюдал тебя день за днем. Ты не хотела никого видеть. Не хотела ни с кем говорить. Ты перебралась из нашей спальни в гостевую комнату. Не смотрела на меня. Мимо меня, как будто я перестал существовать! Ты превращалась в монахиню. Этого мало? — воскликнул ее муж с забытым возмущением.
— Не знаю.
Арина попробовала дернуть плечами, но их словно сковало морозом. Как тогда, той ночью, когда она не сумела уложить на лопатки страшного человека, совершившего страшное убийство почти на ее глазах.
— Если честно, то я мало понимал тогда. То есть не хотел, наверное, понимать, что с тобой происходит, — признался он, роняя голову на грудь. — Считал, что это блажь. Испуг, с которым ты должна была справиться достаточно быстро. Ты же сильная, Аринка! Я всегда считал тебя из стали и бетона. А тут ты… И в этом я тоже виноват, конечно. Поверил врачам. Успокоился, когда они сказали мне, что над тобой не было совершено никакого физического насилия. Но там ведь… Там ведь тогда произошло что-то страшное, да?