Медведица заурчала. Медвежонок вскоре успокоился, и когда медведица легла возле берлоги на успевшую немного подсохнуть и прогреться землю, полез к ней, раздвигая мордочкой передние лапы мамаши и стараясь добраться до груди. Через секунду засопел от усердия. Насытившись, уснул, правда, время от времени продолжал взвизгивать во сне и перебирать лапками, корябая когтями бок медведицы.
Полученные впечатления не отпускали медвежонка даже во сне. Каждый раз, как только он начинал плакать, медведица негромко рявкала, крутила головой из стороны в сторону. С характерным шумом втягивала носом воздух, пытаясь уловить запах опасности. Напрасно. Залитое весенней водой болото превратилось в непроходимое место, а их остров стал во всей округе самым безопасным убежищем. И пока её детёныш не станет чуть-чуть более самостоятельным, она может не волноваться, что их кто-то побеспокоит. Весна только началась, и у неё в запасе есть несколько спокойных недель, после чего ей придётся покинуть это обжитое место.
Весна чувствовалась во всём. Деревенским жителям после зимы прибавилось множество хлопот. Скот начали выпускать на улицу. Заметно похудевшие за зиму на скудных харчах колхозные коровы и лошади, почувствовав запах травы, задрав хвосты, носились вокруг конюшни и скотного двора. Огромный бык-производитель по кличке Бандит стоял посреди выгула, наблюдая исподлобья за своими бурёнками. Периодически он мычал и рыл копытом талую землю, куски которой отлетали на несколько метров. Под копытом образовалась приличная яма, уже заполнившаяся грязной жижей – смесью навоза, земли и воды. Бык ревел, из ноздрей вырывался пар. Занятые работой на ферме люди останавливались и смотрели в сторону Бандита.
– Вот зверюга даёт! – говорили некоторые.
– Весну чувствует, – отвечали другие.
– А он нас не затопчет? – волновались первые.
– Не должен. Он смирный, – отвечали вторые.
А деду Ивану предстояла большая работа, связанная с пчёлами. Вот уже несколько лет он руководил колхозной пасекой. С делами справлялся, план по мёду выполнял регулярно и особых трудностей в пчеловодстве не испытывал, так как с самого раннего детства был рядом с этими трудолюбивыми насекомыми и знал работу как свои пять пальцев.
– Вот, Агафья, и весна наступила. Хорошо стало. Глядишь, скоро и пчёлок с омшаника доставать. Я уже успел с весною поздороваться. А ты что же?
– А я, пока ты здоровался и дома сидел, в сарае у скотины убиралась. А после ещё минут двадцать с охламонами Васькой и Витькой разговаривала за забором.
– О чём? – не удержался дед.
– Снова в тайгу потопали.
– Зачем?
– За медвежонком! Зачем же ещё? Говорят, сейчас медведица след даст, мы её и прищучим. Её – того, а дитё – в цирк. – Бабка Агафья перекрестилась.
Выслушав жену, дед Иван минут пятнадцать без остановки ругался. Вспоминал Витьку с Васькой и всю их родню аж до седьмого колена последними словами. Выплеснув злобу, успокоился и закурил.
– Вот сукины дети, никак у них из голов медвежонок не идёт! Видно, деньги хорошие им циркачи готовы уплатить! Но хрен им медведицу найти. Она не глупее их, сейчас они только на секача-самца нарваться смогут. Те первыми из берлоги выходят. А матухи с детишками опосля по тайге шарахаться начнут. Они сейчас чуткие, если и повылазили с детёнышами на свет белый, то особо не торопятся место насиженное покинуть.
– Это почему же? – перебила деда бабка Агафья. – Встали ведь, проснулись!
– Боятся они. Тех же самцов и боятся. Натолкнётся такой зверюга на матку со зверёнышем, щёлк клыками, и нет потомства медвежьего, шибко голодные они сейчас, – пояснил дед. – Для них медвежонок что для человека конфета шоколадная. Дюже они сладкое любят, прямо как ты, Агафья.
– Тьфу на тебя, старый! Разве я себе подобных ем? Христа на тебе нет такое говорить! – слегка обиделась бабка.
– Шучу, шучу. Прости. – Дед Иван улыбнулся, подошёл к старухе и обнял её за плечи: – Переживаю я, Агафья, за Ваську с Витькой.
– Чего о них переживать, вон лбы какие, оглоблей не убить!
– Беду на себя и на нас могут навести, чует моё сердце. Ох чует…
– Ладно, дед, не думай об этом. Не будешь о беде думать, она и не придёт, а если каждый день её ждать, она тут как тут.
Дед Иван внимательно посмотрел жене в глаза.
– Опять ты, старуха, права. Как всегда. – И он поцеловал жену в щёку.
– Ты что, старый, целоваться!
– А что? Я ещё ничего. – Дед подтянулся и выставил вперёд седую бороду. – Гляди! Чем не ухажёр? Если меня покрепче прижать у печки тёплой, я ещё, может, и смогу…
– Смотри, чтобы песок не посыпался! – И они засмеялись в два голоса…
Василий и Виктор с раннего утра лазили по лесу. Кое-как им удалось перебраться через реку, к этому времени она частично освободилась ото льда, ещё день – и мог начаться паводок. Охотники, толкая перед собой лёгкую деревянную лодку, переправлялись только в тех местах, где лёд их держал. Там, где была чистая вода, переплывали. Ходить по лесу ещё труднее, чем преодолеть водную преграду. Снега в лесу было порядком. Особенно в ельниках и там, где густой подрост. Лыжи не держали, да и не брали их охотники, надеялись обойтись без них. Оттаявшими оказались только редкие лесные дороги и опушки. Они так и проходили весь день, стараясь не забираться в лесную чащу. Следов медведицы с медвежатами не видели. Обнаружили только обтаявшие следы взрослого самца, очень похожие на следы человека, обутого в валенки и шедшего по весеннему снегу. Ребята даже попытались пройти какое-то расстояние по этим следам, стараясь ступать след в след, но через час поняли, что затея эта бесполезная. Идти, ступая точно в отпечатки широких лап, было невозможно – прошедший медведь ставил свои лапы пальцами внутрь следа, отчего его и звали «косолапым». Со следа и в сторону сойти нельзя, сразу проваливаешься по пояс в снег. Матерясь и ругаясь, мужики повернули назад к реке.
– Хорошо, что медведя не догнали, – высказался Василий, когда они вернулись к лодке, оставленной на речном берегу.
– Это почему? – Виктор сложил в лодку ружьё и рюкзак, посмотрел на товарища.
– Весной медведь отощавший. Голодный. Запросто на нас мог напасть. Он сейчас жрать готов всё подряд.
– А как же медведица с медвежонком? Она, поди, ещё больше голодная. Детёныша кормит. И злее любого самца – ей своё потомство охранять нужно.
На деревенский берег река позволила переправиться без особых проблем. А на следующий день многие жители деревни вышли к реке полюбоваться на начавшийся ледоход…
Наконец моховое болото вокруг лесного острова, где жила медведица и её медвежонок, освободилось от снега. Медведица покинула лёжку и вылезла на болото кормиться перезимовавшей под снегом клюквой. Красные кислые ягоды лежали на кочках сплошным ковром. Медведица, словно пасшаяся корова, бродила по клюквеннику, аккуратно собирая крупные ягоды, прихватывая их зубами и отправляя в пасть. Поедая клюкву, она чавкала так сильно, что бегающий рядом медвежонок останавливался, отвлекаясь от своих дел. Поднимал голову, внимательно глядел на мать, соображая, чем она занимается. Наконец решил разобраться. Подбежал, полез к морде, стараясь первым попробовать всё то, чего мать-медведица касалась губами. Тыкнулся мордочкой в болотную кочку. Медведица удовлетворенно урчала, отталкивая носом малыша, мешавшего ей кормиться. Он злился, фырчал, стараясь снова и снова залезть под материнскую пасть. Медведице его возня вскоре надоела, она зарычала, перехватила подвернувшегося в очередной раз медвежонка поперёк туловища клыками и слегка сдавила его тело могучими челюстями. Медвежонок визгливо заплакал. Медведица разжала зубы. Медвежонок рванул от матери, перепрыгивая через болотные кочки. За одну зацепился лапами, кувыркнулся на мягком мху через голову и свалился в лужу с остатками снеговой воды. От испуга завизжал ещё сильнее. Быстро гребя лапами, выскочил из воды на кочку. Мокрый и жалкий, он уставился на внимательно наблюдавшую за ним мать. Не переставая скулить, побрёл к ней. С ходу уткнулся носом в её тёплый живот и замер, прижимаясь крепче и крепче. Медведица сжалилась, легла, подставив ему сосок. Окончательно медвежонок успокоился, когда почувствовал на языке вкус материнского молока.
Поедая ягоды, медвежья семья вышла на край болота, заросший молодым осинником. Медведица подошла к деревцам, выбрав особенно густое место. Собрала верхушки осинового молодняка в охапку, села, придвинув к себе тонкие стволы деревьев. Принялась поедать набухшие осиновые почки. Объев всё дочиста, передвинулась на другое место и повторила ту же процедуру. Закончив с осиной, перешла к ивовому кустарнику. Пушистые соцветия ивы тоже пришлись ей по вкусу. Следы кормёжки медведя теперь были повсюду. Только слепой мог не заметить лежавшие на земле погрызенные осинки и обломанные ивовые ветви. Самой вкусной едой оказались муравьи, обнаруженные под огромным муравейником, раскопками которого медведица прозанималась довольно продолжительное время. Прокопав глубокий ход в муравейнике, она добралась до насекомых, заурчала от получаемого удовольствия, поедая муравьёв и их личинки. Жизнь медведей после долгой зимы постепенно налаживалась…
К концу лета медвежонок заметно подрос и многое перенял от матери. Наблюдая за её поведением изо дня в день, старался во всём на неё походить. Пытался, как и она, рушить муравейники, переворачивать лесные коряги и гнилые пни. Конечно, он был ещё мал и не всё ему удавалось. Сколько ни пытался поймать молодого рябчика или глухарёнка, затея ему не удавалась, а о бурундуках или белках вообще не могло быть никакого разговора, слишком уж проворными были эти зверьки.
Однажды он вместе с матерью несколько часов подряд лазил по речной старице, пытаясь отыскать и переловить в траве выводок утят кряквы. Такая охота медвежонку была по душе. Мать, вынюхивая утиные наброды, искала птиц в камышах, словно хорошая охотничья собака. А спугнув утят, гонялась за ними по всей старице, скакала, прыгала, пытаясь поймать и придавить утёнка лапами, плавала по воде, стараясь их догнать. В конце концов, обозлившись на уток, стала носиться по воде с характерным шлёпаньем, подняв вокруг себя кучи мелких брызг. Медвежонок за ней. Уток о