– Малышка, – кладет руку мне на колено, – поиграем?
Скидываю его руку, а саму начинает потряхивать. Пытаюсь высмотреть Вику или Макса, но из-за целующейся впереди парочки мне совершенно ничего не видно. Впрочем, меня тоже никто не видит. Я сижу в углу. Этот тип сейчас может вырубить меня, а потом… потом…
Вновь чувствую гадкие прикосновения.
– Убери от меня руку, слышишь? – голос дрожит, но я изо всех сил стараюсь выглядеть воинственной.
Блин, ну где там Шелест? Где его носит, когда он мне так нужен? Стискиваю зубы, продолжая отвергать поползновения этого маньяка. Поначалу он воспринимает мои отказы как игру, но, кажется, ему это быстро надоедает.
С адской болью он стискивает мое запястье, как раз в тот момент, когда музыка становится еще громче. Я перестаю слышать себя. Кричу, но не слышу. Его мерзкие лапы задирают на мне юбку, зажмуриваюсь на долю секунды, чувствуя, как его захват слабеет.
Открываю глаза, в салоне начинается потасовка. Зажимаюсь в самый угол, с опаской наблюдая за происходящим.
Музыка не становится тише, но, кажется, даже сквозь нее я слышу негодование Богдана. Он что-то говорит Максу, тот кивает. Того недоноска оставляют в ближайшем сугробе, куда, по всей видимости, его выкинул Шелест. Дверь в лимузин закрывается, и машина трогается с места.
Кутаюсь в шарф, отворачиваясь к окну. Ужасно хочется домой. Со мной ни разу не происходило подобного. Я никогда не ездила на вечеринки одна, рядом всегда был Сомов, ну или это был дом Куликовой, где я всех знала…
Сидение рядом вновь проминается. Не оборачиваюсь. Знаю, что это Богдан. Чувствую. Я сижу полубоком, поэтому не задумываясь двигаюсь ближе к нему, прижимаясь спиной к его груди. Шелест обвивает меня руками, заключая их в замок в области моего живота. Мы молчим. Он ничего не говорит, лишь спустя несколько минут разжимает пальцы, стискивая ими мою ладонь.
Я сижу тихо, все эти прикосновения меня пугают и успокаивают одновременно.
– Ты как? – в самое ухо.
Киваю, не могу сказать и слова. Стоит только разомкнуть губы, и я разрыдаюсь.
В особняк мы приезжаем минут через двадцать. К тому времени я успеваю прийти в себя. Богдан молча помогает мне вылезти из машины, а я, вцепившись в его руку, иду за ним следом.
Все за считанные секунды разбредаются по дому, из которого почти сразу начинает орать музыка. Мы замираем на огромном мраморном крыльце, наблюдая, как Вика носится по саду от хозяина дома с диким визгом и смехом. Улыбаюсь.
– Детский сад, – Шелест кривит лицо.
Сдерживаю смех. Он-то точно не детский сад.
Алкоголь настолько сильно въелся в мою кровь, что меня до сих пор пошатывает. Хотя кому я вру, я еле различаю происходящее. Все кажется каким-то далеким и нереальным.
Мы медленно заходим в дом, музыка оглушает. Инцидент в машине слишком сильно на меня подействовал. Мне нужно отвлечься.
– Потанцуем? – хватаю его за руку, растягивая губы в улыбке.
Богдан стоит на месте, и все мои рывки кажутся бесполезными. Его не сдвинуть.
– Боже, Шелест, ну чего ты такой скучный?! – надуваю губы, а самой хочется закатить глаза от своего же идиотизма.
Алкоголь во мне творит что-то невообразимое. Я смотрю на Богдана и понимаю, что мне до коликов в животе хочется с ним поговорить. Просто, ни о чем. Хочется его присутствия. Меня тянет к нему. Все это, конечно, напрямую связано с тем, что я пьяна, но…
– Гольштейн, пить вредно, – усмехается, но с места двигается.
– Я чуть-чуть, – на этих словах я спотыкаюсь, начиная падать. Шелест крепко сжимает мою талию, тем самым удерживая на месте.
– Оно и видно.
– Потанцуем?
– Я как-то не по танцам, – смеется и понижает голос, – вот если рожу кому надо набить, вот тут обращайся.
Мы стоим посреди комнаты и, кажется, приковываем к себе абсолютно все взгляды в этом доме. Еще днем я бы сошла с ума, скажи мне кто подобное. А сейчас я стою в объятиях Шелеста, улыбаюсь и чувствую себя самой счастливой на свете.
Богдан внимательно вглядывается в мое лицо, и я в секунду становлюсь пунцового цвета. Опускаю глаза, совсем не знаю, что делать, говорить, как реагировать…
– Гера, Гера, – его пальцы сильнее впиваются в мою талию, – а как же Павлик?
– Нет больше Павлика.
– Ты наконец откусила ему башку? – приподымает бровь, растягивая губы в самодовольной улыбочке.
– Нет. Зато подпортила лицо твоей Катюше.
– Она не моя.
– Да что ты? – фыркаю, пытаясь оттолкнуть его от себя. Волшебство момента тает, и я чувствую себя разбитой.
При упоминании о Куликовой перед глазами встает картинка их с Шелестом «дружбы». Становится обидно. Обидно за себя и за то, что он с ней был.
Шелест касается моих волос, а я ловлю себя на мысли, что нравлюсь ему. Боже, а с чего я это взяла? Когда начала думать, что небезразлична ему? За что мне все это, почему я не могу отпустить ситуацию? Подумаешь, спас. Да он бы любой помог. Сто процентов помог бы. Просто стечение обстоятельств, и нечего придумывать себе небылицы. Я просто глупая. Очень глупая.
– Не ревнуй.
– Что? Я? Тебя? Да не смеши! Больно надо, ты мне безразли…
Его ладони обхватывают мое лицо. Богдан смотрит прямо в глаза. Сантиметр – и его губы коснутся моих. В горле пересыхает, и я окончательно теряю дар речи. Во мне борются два желания: оттолкнуть его или же поцеловать. Здесь. Сейчас. При всех.
– Ты так смотришь, будто хочешь, чтобы я тебя поцеловал… – издевается. Его мерзкая улыбочка говорит только об этом.
– Не льсти себе, – парирую, а самой хочется расплакаться, – все, меня ждут, – толкаю его в грудь ладонью и ухожу в глубь дома.
Шелест не останавливает. Даже не смотрит вслед, а почти сразу исчезает в другом направлении.
Уже на кухне беру из бара бутылку шампанского и, усевшись за стол, наполняю бокал. В груди ломит. Мое сердце трещит по швам, из глаз вот-вот выступят слезы, но я зажмуриваюсь, делая очередной глоток. Газированный напиток медленно стекает в желудок, заставляя тот урчать. Кажется, последний раз я ела в обед. Плевать. Какая разница, сколько я ем и как себя чувствую, если до этого все равно никому нет дела?
Слышу звонкий девичий смех и на автомате заливаю в себя еще несколько глотков. Хочется отключиться. Я никогда не напивалась раньше. Выпивала, но всегда знала меру. У меня не было отходняка, «вертолетов», головной боли, на которые так часто жаловалась Куликова после очередного загула. Нет, все это мне совсем не знакомо.
А сегодня я всеми фибрами души хотела лишь одного – забыться. Расслабиться, не думая о том, кто и что скажет. Не боясь отца. Не выслушивая очередные нотации матери. Не думать о том, как гадко поступил Сомов. Его похождения – не трагедия века, нет. Я не ревную. Я уязвлена. Мое самолюбие желает отмщения.
Но больше всего хочется забыть случившееся в лимузине. Если бы Шелест не пришел, я боюсь представить, чем бы это закончилось.
Достаю телефон чтобы позвонить придурку Сомову, но вовремя себя останавливаю. Пальцы сами открывают переписку с Богданом. Перечитываю ее в сотый раз и начинаю рыдать. Плачу, почти не различаю букв, и не могу остановиться. Делаю еще несколько глотков, и тело становится абсолютно ватным. Передо мной расстилается совсем нечеткая картинка, и все, что я запоминаю, прежде чем окончательно отъехать, это поднимающий меня на руки Шелест.
Глава 14
Богдан.
Поднимаю Геру на руки, вынося в уже ждущее во дворе такси. Кидаю на заднее сидение.
Макс пожимает руку, одаривая кривой усмешкой. Я готов дать голову на отсечение, что знаю, о чем он думает. Очередной примитивчик из области: «потом расскажешь, как она». Скучно. Никаких новых мыслей.
– Слушай, – оглядывается по сторонам, – тут такое дело… спорчик один вышел. Катюха затеяла, думаю, тебе стоит быть в курсе. Если в двух словах, то это касается Гольштейн.
– Я в курсе, в общих чертах. Куликова – идиотка, – закатываю глаза, – что с нее взять.
– Это да… только как бы это потом тебе не прилетело. Как я понимаю, все серьезно?
– Забей. Сам разберусь.
Сажусь в тачку, а Максон быстро линяет в дом.
Из такси Гера выходит сама. Придерживаю ее, чтобы не разбила себе башку, а сам ищу в джинсах ключи.
Тихо открываю дверь, чтобы не разбудить Ма. Но с пьяной Герой это невозможно. Она почти сразу что-то роняет. Когда Марина включает свет, я понимаю, что это была подставка для зонтов. Щурюсь от яркого света, стараясь поднять эту штуку и одновременно удержать Геру.
Мама подходит ближе, помогая с подставкой. Упирает руки в боки, внимательно нас осматривая. Она слегка в шоке, но еще не поняла, какую реакцию выдать.
– Богдан? Это что такое? Она пьяная?
– Мама Марина, выключай училку, мы же дома. Мне ее бросить надо было, что ли?
– Ладно, в комнату давайте.
Чтобы Гера ничего не сбила своим пьянющим тельцем, поднимаю ее на руки. Тащу в комнату.
– Я себе тогда на полу постелю, – уже на лестнице.
– Богдан, – слегка протянуто, – ты спишь в гостиной сегодня, – мама качает головой, растягивая губы в красивой, но ехидной улыбке.
– Че эт?
– В гостиной, Богдан!
– Ладно-ладно.
Уже в комнате кидаю Гольштейн на кровать. Она что-то мямлит, корчит рожицы. Я лишь со стороны наблюдаю, опираясь плечом о дверной косяк. А Гера тем временем упорно пытается встать с кровати. Пошатываясь, выпрямляется, начиная расстегивать рубашку.
А вот это уже становится интересно. Плюхаюсь на кровать в полулежачее положение, ноги же остаются на полу. Закинув руки за голову, с насмешкой смотрю на это шоу.
Гера тем временем стягивает юбку.
– Гера, ты зачем трусы-то напялила? Что в них, что без, – комментирую, смотря на прозрачный белый материал и тонкую полоску сзади.
– Я Герда, – впивается в меня колюченьким, но таким забавным взглядом, а потом падает рядом, – Шелест, давай поцелуемся, – закидывает на меня свои ноги.
– Не, – задумчиво, – я с алкоголичками не целуюсь, – ржу над ее вытянувшейся мордашкой.