Отец небрежно смотрит на картинку и кивает.
– Спасибо, дорогой. Ты не представляешь, какая это машина, просто секс.
Отец закатывает глаза, отрезая кусочек бекона.
– Герда, папа сказал, что в пятницу у нас будут гости? – улыбается.
Мне не нравится эта ее улыбка. Гадкая. Словно что-то задумала.
– Возможно.
Отец вопросительно приподымает бровь.
– Вдруг он откажет? У него могут быть дела, он спортсмен, – уточняю.
– Красавчик с кубиками пресса, – встревает мама, мечтательно вздыхая.
– Мы с ним не в таких отношениях. Чтобы я разглядывала его пресс, – говорю громко.
Отец, кажется, очень доволен моим ответом, а вот мама бесится. Провокация не удалась.
– Можно я пойду? А то у нас первая алгебра, ты же знаешь нашу классную.
– Иди.
– Всем хорошего дня, – стараюсь улыбаться как можно искренней.
Вылетаю во двор в полном ужасе. Что мне теперь делать? Как я его позову… что скажу? Это все будет выглядеть по-идиотски. Мне стыдно его приглашать, стыдно за то, что у меня такие родители. Он подумает, что я такая же… от осинки… всхлипываю, с силой хлопая дверью.
– Поехали.
В школе чувствую себя не в своей тарелке. Не знаю, куда себя деть. Словно я вновь пришла сюда первый раз. Именно так я себя тогда и ощущала. Чужой. Впрочем, за годы мало что изменилось…
Мысленно успокаиваюсь и захожу в класс. Соколова смотрит на меня с отвращением, я просто игнорирую и прохожу мимо. Чувствую на себе взгляды одноклассников. Тот же Сомов – мне кажется, дай ему кто-нибудь в руки нож, и от меня не останется ни кусочка.
Спокойно, Герда. Спокойно.
Усаживаюсь на свое место, медленно вытаскивая тетрадь и учебник. Все это время в классе стоит гробовая тишина. Нервничаю. Трогаю волосы руками, откидываю за спину, плотно прижимаясь к спинке стула. Смотрю перед собой… звенит звонок, и атмосфера становится немного легче.
Выдыхаю.
В коридоре слышится знакомое ржание.
Шелест.
Где-то через десять секунд в класс вваливаются Богдан и Макс.
Федосеев с грохотом кидает рюкзак на парту позади меня, отчего я вздрагиваю.
Что делать? Что-то сказать? Как реагировать? Богдан сам что-то скажет мне или… в голове пробегает миллион вариантов, на деле же проходит пара секунд. Часто дышу, полностью теряясь в пространстве.
Теплая ладонь ложится на мое плечо. Богдан упирается коленом в свой стул, притягивает меня к себе, целуя в макушку. Касаюсь пальцами его руки, которая покоится где-то на уровне шеи. Поднимаю голову. Улыбаюсь. Смущенно. Чувствую, что все взгляды в классе прикованы к нам. Одноклассники смотрят с любопытством, кто-то – с желчью, а кто-то – с открытой неприязнью.
– Так и что там? – подмигивает и поворачивается в Максу.
– Так вот, дня на два мне нужно схорониться. Батя прилетает. Такой пиз*ец устроит. За все меня разъ*бет.
– Он тебя нагнет, а ты потом у меня будешь раны зализывать, умно.
Чувствую, как его пальцы поглаживают мое плечо.
– У Ма спрошу. Не обессудь.
– Да мне хоть как, только бы заныкаться.
Шелест издает смешок.
– Если что, есть вариант у Куликовой схорониться. Она не откажет, да, Катюш? – орет на весь класс.
– Ну, – задумчиво стреляет глазками, – я подумаю, – обнажает зубки. – А вы, – прикусывает губу, указывая пальчиком то на меня, то на Богдана, – теперь вместе?
– Ну, ты помнишь, что с Варварами бывает, да? – парирует Богдан.
Я молчу. Мне сказать нечего. И честно, не очень хочется. Потому что складывается стойкое ощущение, что за меня есть кому ответить. И этот ответ очень даже устроит.
– Я-то помню. Но ты тоже не забывай про Сережин день рождения. Ты один придешь или с ней?
– Ты все об этом. С Гердой придем, да?
Уже, видимо, мне. Киваю, одаривая Катю улыбкой. Прибила бы я эту Катю. Хотя, если бы не она, я бы не пошла тогда в актовый, и, возможно, Шелеста бы выгнали.
– Чет Васильны все нет, уже пятнадцать минут прошло. Давайте свалим, а?
Кто-то подает эту гениальную идею. И все, конечно же, не против. Быстренько пакуют сумочки и рюкзачки, направляясь к выходу. Шелесту вообще ничего паковать не надо, он ничего и не доставал.
Богдан выпускает меня из объятий, закидывая на плечо рюкзак.
– Мы тебя ждем, – касается моей руки.
Они с Максом что-то обсуждают и медленно идут к двери.
Я остаюсь сидеть за партой. Какой смысл уходить, если нам все равно влетит? И заданий надают. Это же Васильевна. Она же не простит. Нет.
– У, это надолго, – шипит Макс.
– Чего?
Жмурюсь.
– Иди тогда, я потом.
Видимо, Федосеев уходит, потому что Шелест почти сразу оказывается предо мной. Запрыгивает на учительский стол, упираясь ладонями в колени.
– И?
– Что? – немного эмоциональней, чем хотела.
– Все ушли, ты осталась. Так не делается.
– Мне все равно, я не стадо, – хмурюсь.
– Я тоже, – пожимает плечами, на губах эта его мерзопакостная улыбочка, – это коллективное решение.
– Одно и то же, – складываю руки на груди.
– Гера, пошли уже, – спрыгивает со стола, – не выпендривайся, – ухмыляется.
– Хам!
– Знаю, – расстегивает молнию на моей сумке, складывая туда учебник, а потом и тетрадь, предварительно вырвав ту из моих рук, – все, портфельчик собран, пошли.
– Да Богдан! – вскакиваю со своего места. – Это неправильно, понимаешь!
– Понимаю, – подходит совсем близко, его ладонь уже лежит на моей талии, – пошли, – шепчет почти в губы, – идем, – тихонько тянет за руку.
Мне нравятся эти касания. Они другие. С Сомовом все было не так. Он меня бесил. А перед Шелестом я готова растечься лужицей и сделать все, что он скажет. Ненормальная.
– Ладно, – а самой до дрожи в коленках хочется уйти с ним. – Только в первый и последний раз.
– Угу, – улыбается, пропуская меня вперед.
Чувствую его за спиной и бешусь оттого, что он меня не поцеловал. Манипулятор чертов.
Глава 18
Богдан.
После шестого урока уже собираюсь свалить домой, но Ма, кажется, читает мои мысли, поэтому ждет у парадной двери. Надо было через черный.
Плакала моя свобода.
– К завхозу, – улыбается, – живо.
– Слушаюсь, – поднимаю руки, – и повинуюсь.
– Давай-давай, – усмехается, шагая следом.
Вот так, под конвоем, я вваливаюсь в кабинет завхозихи. Полненькая, дамочка с красновато-рыжими волосами, противным голосом и замашками директора.
Она уже успела нагрузить Сома своими приказами, следующая на очереди, кажись, Гера. Прости, малая, но я совсем не в восторге от этих работ, хотя…
– Вы двое вымоете в актовом зале все окна, снимете занавески и принесете мне.
Киваю. В соседнем кабинете Лариса Анатольевна с серьезным видом вручает мне ведра и тряпки. Гера стоит, будто ни при чем.
В актовый идем молча. Гольштейн топает позади, постоянно оглядываясь по сторонам.
Кидаю все это оборудование на пол и сажусь на подоконник.
– Гера, у тебя такой видок, будто ты труп увидела.
– Нет, – нервно улыбается, – я просто никогда не мыла окна. Люба дома моет такой губкой на регулируемой палке, что-то типа швабры, – задумчиво смотрит на ведра, – а тут даже перчаток не дали.
– Как все запущено.
– Почему?
– Не парься, – отмахиваюсь, не желая вдаваться в подробности и говорить о том, как мы мыли туалеты в интернате.
Пока Умка примеряет в ладони губки, отворачиваюсь в сторону сцены. Огромные красные шторы по обе стороны очень привлекают внимание.
– Пойдем, – в голову закрадывается идейка. Спрыгиваю с подоконника, сжимаю Герину ладонь.
– Куда?
Молчу. Пересекаем зал.
Отодвинув немного ткань от прохода, пропускаю Геру вперед. Мы на краю сцены, как раз сковываемые занавесом.
– Богдан, – оборачивается, сжимаю ее талию, усаживая на сцену.
Гольштейн вздрагивает, осматриваясь.
– Ща.
Запрыгиваю на сцену, подтаскивая к нам валяющийся в углу мат. Кажется, вчера тут была репетиция какого-то спектакля.
Заваливаюсь на спину, закидывая руки за голову.
Гера так и сидит на самом краю сцены. В зале тишина. Я так за*бался за эти дни в зале, что меня просто вырубает. Встряхиваю голову. Часто моргаю.
– Умка, иди сюда, я тебя не съем.
– Точно? – улыбается.
– Может, только чуть-чуть.
Гера садится на мат, вполоборота ко мне.
Приподымаюсь, чтобы сесть. Плотно прижимаюсь спиной к стене, широко расставив ноги. В пару движений подтаскиваю Геру к себе, одуван упирается спиной в мою грудь, резко сжимая колени.
– Не нервничай так, – стискиваю ее сильнее, запрокидывая голову.
– А если кто-то зайдет?
– Не зайдет.
Гера закатывает глаза, но на губах улыбка.
До боли во всем теле хочу ее поцеловать. Она такая красивая. Так близко.
– Богдан, – уже без улыбки, – я хотела тебе сказать…
– Говори.
– Точнее, спросить.
– Спрашивай.
– Мой отец…
Кладу ладонь на ее живот. Гера, ну давай мы поговорим потом, прошу тебя… раз, два, три. Убираю руку. Я сосредоточен и готов слушать.
– Что-то случилось?
– Нет… то есть, да. Он хочет, чтобы в эту пятницу ты пришел к нам на ужин, – резко замолкает и опускает глаза.
Так, походу, сегодня без интима, сегодня опять только сопливчики.
– Я приду, – отвечаю, даже не думая. А че тут, собственно, думать?!
– Да? – удивленно.
– А почему нет?
– Не знаю… просто я подумала, что тебе это не нуж… в общем, спасибо.
– Да пока не за что.
– Только у меня очень непростые родители… я заранее хочу извиниться за все то, что может произойти.
– О как, мне стало гораздо интересней.
– И прекрати меня лапать, где нельзя.
– А где нельзя?
– Богдан, – оборачивается.
– Что? – возвращаю ладонь на ее живот. – Разве это плохо? Я тебе ничего такого не предлагаю. Просто хочу тебя потрогать, это нормально.
– Это неправильно.
– Почему?