– Шелест, четыре дня назад мне хотелось тебя придушить.
– А сейчас не хочется?
– Чуть-чуть.
– Аналогично, – запускаю пальцы в ее волосы.
– Гад, – со смехом.
– Знаю.
Целую ее в шею, медленно опуская руку с живота на бедро. Короткая юбка слегка задралась вверх, поэтому я здесь даже ни при чем. Гера не шевелится и почти не дышит. Интересная реакция. Либо я что-то не догоняю, либо она считает меня отбитым маньячиной. Хочу ее поцеловать, но Гера уворачивается.
– Прости, – шепотом, – я так не могу, слишком быстро, я так не привыкла… извини, – вновь заслоняется своей проклятой стеночкой отчужденности.
Убираю руки.
– Умка, – кажется, до меня дошло, – ответь-ка мне на один вопрос.
– Какой?
– А у тебя с Павликом ведь не было, да?
– Нет, – резко оборачивается и смотрит точно как на придурка, – конечно, нет, – округляет глаза.
– И ни с кем другим тоже?
– Что за дурацкие вопросы? Нет!
– А хочется? – стараюсь как можно дольше продержать на лице маску серьезности.
– Шелест, ты издеваешься? – повышает голос, недовольство плещет через край.
Гера дуется, а я больше не могу сдерживать смех.
– Шутки шучу, не дуйся.
– Да ну тебя.
– А мне вот хочется, – вздыхаю.
Гера каменеет.
– Пошутил, – выставляю ладонь вперед. Ага, хотел бы, но в каждой шутке доля шутки.
Гера улыбается. Мне нравится ее улыбка. Так она улыбается нечасто.
– Я не хочу идти на вечеринку к Куликовой, – морщит нос.
– Не иди.
– Ты пойдешь один?
– Пойду.
Видимо, Гольштейн хотела услышать что-то другое, но не услышит.
– И там будет эта твоя Танюша, – щурит глазки.
– Будет, – киваю.
– Она мне не нравится.
– Гера, мы с ней вместе выросли в одном детдоме, она хороший человек и друг. Я не перестану с ней общаться только потому, что она тебе не нравится.
Умка тушуется, поджимая губы.
– Это так хорошо, – кладет голову на мое плечо, – что у тебя появилась Марина Юрьевна и тебе не нужно больше там жить… Она очень классная. Это, наверное, так страшно, жить в дет… – обрывает себя, – прости.
– Ко всему привыкаешь.
– Богдан, – очень тихо, – что случилось с твоими родителями?
Чувствую ее дискомфорт. Она явно жалеет, что решилась спросить.
– Авария. Я толком не помню, малой совсем был. Потом уже узнал, что они вылетели на встречку в ливень. Машину занесло, а в лобовую КамАЗ.
Говорю тихо. Не люблю эту тему. И воспоминания эти тоже.
– Извини, мне стоило промолчать.
– Все нормально, – чувствую, как Гера сжимает мою ладонь. Успокаивает, видимо. Улыбаюсь внутри. – У тебя плохие отношения дома?
– Скорее да, чем нет. Они хотят видеть меня такой, как удобно им. Я долгое время училась дома, это была идея отца. Он помешан на том, какой идеальной должна быть его дочь. Каждый промах, каждая плохая оценка говорит ему о моей никчемности. Это сложно и обидно, когда тебя считают такой…
Да. Не семейка – сказка. Как она еще умом не тронулась? Беспрекословно выполнять все, что тебе говорят…
– Я так хочу закончить школу. Это, наверное, глупо, но мне кажется, что я стану чуточку свободнее. Может, он, наконец, от меня отстанет.
Наивная моя Умка.
– Пойдем в воскресенье в кино? Что тебе нравится? – перевожу тему.
– Не знаю, нет определенного жанра.
– То есть, если я выберу мордобой, ты не будешь против?
– Нет, – пожимает плечами.
– Выбирай сама..
– Тогда пойдем на мультик какой-нибудь
Киваю. Гера еще совсем малышка, которой никто и никогда не дает права выбора. Пусть оно у нее будет, возможно, в какой-то мелочи, но ей это важно. Я уверен.
Гера поворачивается немного боком, укладывая голову мне на грудь. Заключаю ее в кольцо рук, целуя в макушку.
Чувствую, как ее пальцы вырисовывают узоры на моей рубашке.
Глава 19
Герда.
Мне так спокойно. Мне никогда не было так уютно. Даже наедине с самой собой я не чувствую такого уровня комфорта, как с ним. Хочется говорить. Слушать.
Хочется рассказать ему все, все, все и обо всем расспросить. Это же, наверное, нормально? Хочется ему доверять. Очень.
– Богдан, уже семь. Мы просидели здесь почти четыре часа и ничего не прибрали.
– Завтра доделаем, – отмахивается, – я поговорю с завхозом.
Даже страшно представить, что он ей скажет. Хотя с его харизмой, думаю, она ему все простит. К этому выводу я пришла не так давно. Но Шелест действительно очень обаятельный. Ему все сходит с рук. Он умеет говорить, умеет найти к людям подход. Когда я не могу лишний раз сказать и слова. Надменный взгляд куда проще.
Разве человек может быть таким? Бескорыстным, веселым, легким? Может, после всего того, что ему пришлось пережить? Я бы умерла. Я бы точно не смогла так, как он. А он улыбается.
– Мне пора домой, – вздыхаю, а самой совсем не хочется уходить.
– Пошли, провожу. Хотя бы до машины.
Киваю, но остаюсь сидеть на месте. Шелест смотрит вопросительно. Облизываю губы, собираясь с духом. Хочу его поцеловать, но у меня с этим проблема. Не с поцелуем, а с решениями. Мне они тяжело даются. Касаюсь пальчиками его щеки, всматриваясь в темные глаза. Сердце стучит как бешеное. Чувствую его ладонь на своей ноге, и в этот раз мне совсем не до нотаций.
Упираюсь в его грудь, придвигаясь ближе. Богдан внимательно смотрит в мое лицо, вижу, как уголки его губ совсем немного ползут вверх. Он прекрасно понимает, что я стесняюсь или боюсь, назвать можно как угодно.
Опуская взгляд на его губы и, больше не думая и секунды, целую. Меня накрывает волной жара. Его горячая рука медленно перемещается с колена на бедро, чувствую мурашки. Меня не покидает это странное, поселившееся в голове ощущение. Оно стойкое и очень мерзкое. Вдруг он просто хочет со мной переспать. Вдруг это талантливая игра. Целую, а сама сильнее зажмуриваю глаза, чтобы не выступили слезы. Я просто умру, если это окажется так. Хотя, может, так и должно быть? Может, стоит сразу ему дать то, что он хочет. Не мучить себя? Потому что я все равно не смогу отказаться от него.
Богдан резко отстраняется. Проводит пальцами по моей щеке, и только через секунду я понимаю, что лью слезы.
– Девушка, не подскажете, куда Герда ушла? – тихим, немного хриплым голосом.
– Ты на самом деле не спорил? – сжимаю в кулак ворот его рубашки. – Не спорил же. Я знаю, что не спорил, – всхлипываю, – ты не мог. Ты не такой, я знаю.
– А ноги все оттуда же. Гера, если бы я спорил, ты бы мне уже давно дала, – отцепляет мою руку.
Сколько самоуверенности. Хотя, кажется, в его словах одна правда.
– Я не хотела тебя обидеть, мне просто страшно.
– Почему? – в самое ухо, стискивая меня в объятиях.
– Ты слишком хороший.
Шелест смеется.
– Умка, ты меня еще не знаешь. Я могу быть очень и очень плохим, – все тем же шепотом, – поэтому будь умницей и не хулигань.
Теперь смеюсь уже я. С надрывом.
– Когда Куликова устраивает вечеринку?
– Завтра. Завтра же пятница?
– Да.
– Завтра. А что?
– Я передумала, я пойду с тобой.
– И какова причина столь резких перемен?
– Хочу быть умницей, – приподнимаю бровь, смотря ему в глаза.
– Зачет. Пятерка тебе, малая, за поведение.
– Рано Вы, Богдан… как у тебя отчество?
– Николаевич.
– Богдан Николаевич, мне оценки за поведение ставите, это надо делать после вечеринки, а не до.
– Ха, согласен. Ладно, пошли, а то влетит тебе по заднице дома, и никуда завтра не пойдешь.
Поднимается, подавая мне руку.
– Юбку поправь и пиджак.
Одергиваю юбку, приглаживая края пиджака. Шелест же слегка одергивает ворот рубашки.
Он провожает меня до машины, чмокает в губы и, захлопнув дверцу, уходит.
По дороге домой не могу найти себе места. Постоянно ерзаю. Меня переполняют эмоции, и я безумно жду завтра. Я хочу как можно дольше находиться рядом с ним. Потому что с ним мне легко, с ним я не чувствую себя никчемной.
Дома стаскиваю сапоги и прямиком иду в кухню.
– Любава, привет!
– Привет, моя красавица, как твои дела?
– Лучше всех. Можно мне чай и конфет?
– Конечно, моя хорошая. Как в школе? С Павликом не помирилась?
– Не…
– И правильно. Никогда он мне не нравился, глаза хитрющие.
– Это да, – смотрю в окно, размышляя над тем, как отпроситься на вечеринку.
– Держи чаек и конфетки.
– Спасибо, – делаю глоток и разворачиваю конфету, – Люб, к нам в субботу придут гости.
– Ох, одноклассник, твоя мать мне уже столько понарассказывала, что страшно.
– В смысле?
– Не надо тебе, девочка, с ним общаться.
– Почему? Что она сказала-то?
– Мальчик не твоего уровня и…
– Люба, ты чего? Я думала, кому-кому, но тебе в этом доме…
– Тише. Не кричи. Я это говорю, потому что они тебе жизни не дадут. Родители твои, – говорит отрывисто и с недовольством, – и так затюкали. Пойду я, у меня там еще уборка.
Люба уходит.
А она права. Жизни они мне не дадут. Отец по щелчку пальцев может запереть меня дома. И Богдана я больше никогда не увижу. Вздыхаю.
– О, ты уже дома, – мама, стуча каблучками, проходит в кухню и садится на соседний стул, – мы с отцом завтра с утра улетаем в Берлин, у него какая-то сделка, на которой нужно и мое присутствие, – гордо задирает подбородок.
А вот эта новость меня радует. Ужина не будет. Прекрасно. И на вечеринку отпрашиваться не придется. Просто уйду и все. Переночую у Куликовой.
Какие бы у нас отношения ни были, но комнаты ей точно будет не жалко.
– Здорово, – улыбаюсь, – побудете с папой вдвоем.
– Поможешь собрать чемодан?
– Конечно.
Мама, почти летя, бежит в комнату. Иду следом.
– Хочу взять вот это платье, надену его на ужин.
– Классное. И черное какое-нибудь возьми, пригодится.
– Герда, ты права. От Шанель. Куда же без черного платья от Шанель, – улыбается. Сейчас у нее искренняя улыбка. Другая. Сегодня мама настоящая. Может быть, если бы отец любил ее хоть немного, у меня была бы мать.