Все воскресенье занимаюсь какой-то ерундой и очень боюсь идти в школу. Шелест звонил мне еще несколько раз, но я не брала трубку. Уверена, он выскажется. Но только я выскажусь тоже!
Перевернувшись на другой бок, переключаю канал. Сто лет не смотрела телевизор, а сегодня от отчаяния и безделья докатилась и до него. Смотрю какой-то фильм. В подробности не вникаю. Он идет фоном. Я же думаю о словах Баженовой. Она не говорила их со злобой, нет, но она явно недовольна нашими с Богданом отношениями. Может, я надумываю, и она имела в виду что-то другое. Что-то вроде: будь аккуратнее со своими родителями? Может… но вряд ли. Поднимаюсь с кровати и, накинув куртку, выхожу во двор. Мама стоит на верхней террасе и громко разговаривает по телефону. По ее тону, явно с мужчиной, по проходящему и слышащему ее трындеж отцу ясно, отчего громко.
– Ты на работу? – интересуюсь больше на автомате.
– Да, – поднимает глаза наверх, – дурдом.
Прячу улыбку. Я уже настолько привыкла к этому цирку, что реагирую на их отношение скорее как на каламбур, нежели на трагедию. Хотя каламбур в какой-то степени и есть трагедия.
– Как дела с учебой?
Ну да, больше спросить не о чем.
– Все хорошо. На следующей неделе еще один тест.
– Надеюсь, в этот раз лучший результат будет у тебя.
– Надеюсь, – чуть плотнее укутываюсь в куртку, отец смотрит с интересом.
– Надеешься?
– Ага. В тот раз Богдан написал его лучше меня.
– Так твой дружок и есть тот отличник?
– Ага.
– Становится все интересней, – убирает руку в карман, – не забудь пригласить его на ужин. И по поводу теста, ты же помнишь, что было в прошлый раз? Надеюсь, больше подобной оплошности не повторится.
Отец уходит, не дождавшись ответа, а я понимаю, что мы целых пять минут поговорили нормально. Он не орал, не давил, и пару раз на его лице проскользнула полуулыбка. Это сон, или у меня окончательно поехала крыша. Сую руки в карманы, нащупывая телефон. Снимаю блокировку, но везде по нулям. Богдан больше не звонил и не писал. Хотя… я сама в этом виновата.
Поднимаю взгляд на мать, она вытягивает шею, наблюдая за отъезжающей машиной отца. Хмурится и убирает телефон от уха.
– Чего встала? Домой иди, уроки делай! – орет, как больная.
Я закатываю глаза и иду в сад.
В понедельник нам ко второму уроку. Всем, кроме меня, Шелеста и Сомова, мы идем на отработки. Захожу в кабинет завуча, потому что курирует все это она, и понимаю, что пришла первая.
Марина Юрьевна снимает очки, внимательно меня осматривая.
– Присаживайся.
– Спасибо, – сажусь на стул подальше от ее стола, она замечает мою робость, улыбается.
– Ты, наверное, записала меня во враги?
– Нет. С чего вы взяли?
– Быстро убежала, я не успела договорить.
– А было что-то еще? – приподымаю бровь.
– Было, но если беседа пойдет в таком тоне, то я точно скажу что-нибудь не то, – немного откидывается в кресле.
– Извините.
– Ничего. Герда, мои слова не были поводом тебя задеть. Ни в коем случае. Просто я хочу, чтобы вы были осторожными. Вы подростки, ваши отношения, это, конечно, нормально, но не стоит столь быстро переводить их на какой-то сверхсерьезный уровень, после будет больно падать. Когда поймете, что все не так идеально. А вы поймете, закончите школу, пуститесь в более-менее свободное плавание и столкнетесь со многими проблемами. Не торопите события.
– Мы не спим, если вы об этом.
– Ты меня, конечно, успокоила, но я не об этом. В конце концов, когда вам этого захочется, мои слова вас не остановят, поэтому здесь я как-то больше полагаюсь на вашу голову и умение брать на себя ответственность за свои поступки.
– То есть вы не против наших отношений?
– Нет, но если все будет медленно и без постоянных концертов, какие я наблюдаю последние две недели.
– Я вас поняла. Можно вопрос?
– Конечно.
– Вы сказали, что мы разные. Что вы имели ввиду?
– Ты привыкла жить иначе, чем Богдан. И это нормально. Я бы сказала, даже хорошо. Просто сейчас вы не видите в этом проблемы, но потом она вас обязательно настигнет.
Хочу ответить, но в кабинете появляется Сомов. Кидает на меня недовольный взгляд и садится в другом углу.
– Так, где Шелест? – Марина Юрьевна недовольно берет телефон, видимо звонит Богдану. – Живо ко мне в кабинет.
Минут через пять Шелест распахивает дверь, вальяжно заходя внутрь.
– Здесь я, здесь.
– Клоун, – бурчит Сомов.
– Че ты сказал?
– Богдан!
– Я молчу, – прижимается спиной к стене, складывая руки на груди. На меня не смотрит. Гад.
– Итак, сегодня у вас последний день отработки. Маргарита Владимировна пошутила о длительности ваших работ. Доделаете все, что на вас висит, актовый зал, например.
Богдан кивает.
– А после уроков пойдете разбирать школьный архив. За сколько дней справитесь, столько и останется вам работать после уроков.
Сомов ухмыляется и хватается за ручку двери.
– Я, кажется, еще никого не отпускала. Сядь на место. Богдан, физрук просил тебя помочь ему с подготовкой к соревнованиям для младших классов, подойдешь к нему, он тебе все расскажет. Ты у нас в этой ситуации самый виноватый, тебе и отдуваться. Вот теперь можете идти.
Сомов пулей вылетает из кабинета, а я иду в актовый зал. Богдан проваливается по дороге в черную дыру и приходит, уже когда я домываю последнее окно.
– Вот это картина, – хлопает в ладоши.
Молча кидаю тряпку в ведро и несу его на выход.
– Хорош дуться, я тут вообще ни при чем, – забирает у меня ведро.
– Я не дуюсь, – тру руки о брюки.
– Ну-ну. Че ты это ведро вообще схватила? Занавески снять надо, чтобы стразу все отдать.
– Тебе еще полы вымыть надо. Я не собираюсь тут все за двоих делать, даже не думай.
– Да? Зато вот решать за двоих у тебя получается неплохо.
Краснею.
– Да потому что все ко мне лезут. Что-то хотят доказать. Бесит, ясно тебе? – ору как ненормальная. – Меня все это бесит! Что они вообще знают? Ничего!
Накрываю лицо руками и начинаю рыдать. Причем громко так, взахлеб. Не знаю, почему реагирую так именно сейчас, но мне жутко обидно, что никто в меня не верит, в нас никто не верит.
– Умка, да чего ты всех слушаешь? – смеется.
Смешно ему. Вечно смешно. Всхлипываю.
– Ну говорят и говорят, пох*й.
– Я так не могу, у меня не получается.
– Не реви, – притягивает к себе, – побурчат и успокоятся. Моя Ма высказалась, теперь батю твоего послушаем. Когда там ужин?
– Только не это. Мне даже подумать страшно, что это будет.
– Нормально все будет, не ссы. Щас я полы быренько помою, и пойдем.
– До урока десять минут.
– Успею, – отмахивается, засовывая швабру в ведро с грязной водой. Та еще помывочка.
***
После уроков мы разбираем школьный архив. Расставляем все папки по алфавиту, вклеиваем стикеры в справочники. Вообще работа непыльная. Но скучная.
Сомов злобно смотрит на Богдана, расставляя папки на буквы «И». Ему, идиоту, подходит.
– Ты во мне так дыру просмотришь.
Шелест смеется, разглядывая какие-то файлы. Глаз не поднимает.
А у меня кровь застывает. Не хочу повторений. И драк здесь тоже не хочу.
– Да нужен ты мне, выродок.
– Нарываешься? – спокойным тоном.
– Богдан, – вмешиваюсь, подскакивая со стула, – пойдем поедим. Я устала. Хватит на сегодня этих работ.
– Ага, – откладывает папку, хищно смотря на Павлика.
Атмосфера, я вам скажу, отвратительная и до жути пугающая.
– Богдан, – тихонько тяну его за рукав.
– Идем, – теперь уже смотрит на меня. Губ касается улыбка.
– Не реагируй на него, он же специально.
– А то я не знаю.
– Подожди, – чувствую вибрацию телефона в прижатой к боку сумке. – Да, пап.
– Герда, у меня сегодня более свободный вечер, потом я улетаю. Думаю, тебе стоит пригласить своего друга к нам сегодня. Скажем, в семь.
– Уже пять.
– И отлично.
– Пап… – он скидывает, вздыхаю.
– Че хотел?
– Сказал тебя сегодня к нам позвать.
– А, ну я согласен. Че у вас там на ужин? Знай, на меньшее, чем лобстеры, я не настроен.
– Богдан, как ты можешь быть таким спокойным? Меня лично тошнит, как только подумаю.
***
Богдан.
В семь захожу в особняк Гольштейнов. Да я пунктуален. Вид этого огромного элитного домины мне не доставляет и единицы эстетического удовольствия. Сплошной антиквариат. Чего-чего, а коллекционирование рухляди, причем за такой ценник, я не понимаю вообще.
Все такое мрачненькое, переполненное снобизмом и эмоциональной нестабильностью. Как они тут вообще живут? Повеситься хочется от одного вида.
И это только гостиная. Если что.
Полноватая женщина в униформе и с очень добрым лицом предлагает присесть. Киваю, садясь на диван. А, ну обувь, само собой, они не снимают.
Гера бегом спускается по лестнице. На ней оливковое платье с четвертным рукавом и серые капроновые колготки.
– Привет, – останавливается позади меня, упираясь руками в спинку дивана, – как тебе?
– Тебе честно?
– Хотелось бы.
– Как в склепе.
Домработница издает смешок и направляется прочь.
– Ты только маме это не ляпни, она устроит показательную истерику. Это ее интерьерчик. Идем в столовую, – протягивает руку.
– Ну пошли.
Что я чувствую? Да ни хрена. Мне пофиг. Гера переживает, по ней видно. Ну и я чего, чувствую, с какой силой она сжимает мою ладонь. Я же больше склонен думать, что я в цирке. Уверен, сегодня будут все – и клоуны, и тигры.
Сажусь на стул, Гера усаживается рядом.
– Успокойся ты уже, – смотрю на приборы, понимая, что я в ни х*ра не понимаю, – расскажи лучше в двух словах, что чем жрут.
– Все просто, рыба, там мясо, десерт, не заморачивайся, если что, смотри на меня. Я буду есть то же, что и ты, – улыбается.
Ну, пусть отвлекается на вилки.
Минут через пятнадцать в столовую втекает невысокий, жилистый мужик с легкой сединой и серыми глазами. Взгляд у него тяжелый, холодный. Он об этом знает и пользуется своим преимуществом. Сто пудов ждет, что я оплошаю и о