твернусь. Прости, папаша, не угадал. Выдерживаю взгляд, еле сдерживаясь от улыбки.
– Бронислав Аристархович, – протягивает руку.
– Богдан Николаевич, – поднимаюсь со стула, отвечая на рукопожатие.
Он улыбается, а Гера толкает меня локтем в спину.
– Ольга, – уже не молодая, но молодящаяся, потасканная бабенка, как черт из табакерки, вылезает из-за спины Гериного бати, – Константиновна.
Хочет подать руку, но Гольштейн начинает садиться за стол, мешая ей. Ольга хмурится, но с улыбочкой присаживается напротив меня.
– Выпьешь?
Гольштейн кивает прислуге на свой стакан, и ему наливают коньяк.
– Не пью.
– Мы никому не скажем, – усмехается Герина мамашка.
– Да дело и не в этом.
– Люба, налей мне вина, – Ольга повышает голос и смотрит с прищуром. Она веселится, вся эта ситуация ее забавляет.
Интересная позиция для матери.
На стол ставят несколько вариантов жрачки. Не скажу, что я голоден, но как-то так получается, что похавать я готов всегда.
Ольга смотрит на мужа, на меня, Геру, тарелки и, скомандовав положить ей на блюдо какой-то салат с трюфелями, ехидно поднимает на меня взгляд.
– Может быть, салат? У нас, как в мишленовских ресторанах, самые свежие трюфели.
– Трюфели, – подцепляю на вилку, – никогда не пробовал, – боковым зрением замечаю, как Гера копается в тарелке, все ниже и ниже над ней склоняясь, – где-то читал, что на одном аукционе в Гонконге три миллионера скинулись и на троих взяли лот с этим семисотграммовым грибом за двести тысяч долларов.
– И как ты думаешь, стоит это того? Ты бы потратился? – вмешивается Бронислав.
– Сложно сказать, пока у меня нет таких денег. Когда заработаю, тогда и посмотрим.
– То есть ты уверен в том, что у тебя будут такие деньги?
– Конечно.
– Интересно, и как хочешь зарабатывать?
– Спортом.
– Спортом?
– Я занимаюсь вольной борьбой, в этом году сдам на мастера. Недавно вот пригласили в команду под эгидой неплохой питерской компании. Они проводят бои с иностранными бойцами.
– И?
– В следующем месяце еду на Россию, возьму золото, будет шанс, что заметит кто-то более весомый. Или же нынешний клуб организует хороший бой. Выиграю, заявлю о себе, заметят в UFS, а дальше – сами понимаете.
– Понимаю-понимаю. Интересный ты парень, а ты все «Сомов-Сомов», – с насмешкой глядя на жену, – он с Гердой столько лет общался, а я с ним за все время три раза поговорил, и то, он мне за это время сказал в триста раз меньше, чем этот парень за пятнадцать минут. Да, Герда?
– Да.
– Нравишься ты мне, ой нравишься, – Гольштейн смеется, – такого я точно не ждал.
– Я вас тоже иначе представлял.
– Моя дочь настращала? Она умеет. Винит меня во всех своих неудачах.
– Моя мама говорит, что вы просто слишком многое решаете за Герду, не даете права выбора….
– Шелест, Шелест… Герда говорила, что она завуч, что-то я Шелест не припомню.
– Она Баженова.
– Отец бросил?
– Нет, она меня усыновила.
Повисла тишина.
– Давно?
– Год как.
– И долго ты был в детдоме?
– С шести лет.
– Отважная женщина. Усыновить взрослого ребенка… Можешь ей, кстати, передать, что я подумаю над ее словами, но Герда не знает, чего хочет, вот ты – по тебе я вижу, чего ты хочешь, и добьешься, у тебя цель есть, а у нее…
– Вы не правы, – Гольштейн щурит глаза, ему не по кайфу, что сопляк вроде меня ставит его мнение под сомнение.
И ладно, я все равно уже рот открыл, заднюю не включу.
– Герда умная, у нее просто нет выбора. Как ей что-то хотеть, если вы это делаете за нее? – приподымаю бровь.
Повисает тишина. Ольга смотрит на меня насмешливо. Что-то типа: «Куда это ты, дурачок, лезешь? Но от шоу я не откажусь».
– Знаешь, а заходи к нам почаще, я буду рад с тобой побеседовать, – в итоге выдает Герин батя и добавляет: – Кстати, ты оружием не интересуешься?
– Нет, но, если предложите посмотреть, не откажусь.
– Пошли.
Мы идем по коридору, а потом спускаемся на цокольный этаж.
– Проходи.
Останавливаюсь чуть дальше двери, пробегая взглядом по висящему на стенах, стоящему в стеллажах оружию. Нехило.
Складывается ощущение, что это намек: тронешь мою дочь – отстрелю яйца.
Подхожу ближе к кольту, Гольштейн, как по щелчку, оказывается рядом, сжимая рукоять в ладони.
– Кольт 1849, этот экземпляр был предметом невероятной гордости и «визитной карточкой» Сэмюэля Кольта, он дарил и продавал их только самым значимым людям своего времени. В частности, три таких револьвера в качестве презента оказались во дворце Николая I – сейчас, кстати, выставляются в Эрмитаже. Это очень редкое оружие, в мире их осталось штук двадцать. Вокруг них всегда ажиотаж.
– Никогда не думал, что оружие – это интересно.
– Интересно… Богдан, ты хороший парень, но, если ты обидишь мою дочь, я очень расстроюсь.
– Это кто кого обидит еще, – шагаю дальше. Кажись, вальтер.
– Да?
– У Герды ваши гены.
– Рад это слышать, но ты же понимаешь, что вы вместе, пока учитесь… Школа, институт… а дальше ваши пути разойдутся.
– Слишком самоуверенное заявление, Бронислав Аристархович.
– Отнюдь. Герда сама тебя бросит, мне даже не придется ничего делать. Моя девочка выросла в другом мире, ей интересно быть с тобой, чувствовать свободу, пока на ее карте полно денег. Не будет у нее денег, не будет и тебя.
– Вы не знаете свою дочь, она другая.
– Все мы другие, пока не сталкиваемся с проблемами. Ладно, не будем о грустном. Я не против того, чтобы вы встречались, как я и сказал, ты умный парень и очень мне импонируешь.
– Спасибо за доверие, – усмехаюсь. – А если я окажусь прав?
– Тогда прости, мне придется вмешаться.
– Как я и говорил, вы не даете ей права выбора.
– Что есть выбор в наше время? Самообман.
– Я могу идти? – больше насмешка, чем вопрос.
– Иди.
Возвращаюсь к столу, подумывая о том, что мама Марина все же реально права в своих предположениях. Причем сильнее, чем я ожидал.
Гера вскакивает со стула, на лице паника, ощущение, что я с войны пришел.
Ольга склоняет голову чуть вбок, делая глоток вина, облизывает губы, слегка вытягивая шею.
Не ясно, какого черта в моей башке селится эта мерзкая мысль, но, сука, чувство, что она меня клеит.
– Все хорошо? – Умка, задрав голову, смотрит мне в глаза.
– Да, – отвечаю из какого-то транса, – не переживай, – сжимаю ее руку.
– К завтраку не ждите, – кидает Гольштейн, проходя через столовую.
– Куда ты?
Оглохнуть можно, как она орет.
– Не устраивай сцен, – смотрит на жену презрительно, – у нас гости.
– Ахах, он тр*хает нашу дочь, так что можно сказать, мы родственники!
Гера сжимается в клубок, стискивая мою руку, ее *бнутая мамаша смотрит на Умку с презрением.
– Мы не спим, – голосок звучит неуверенно, она вот-вот заплачет.
– Значит, он, как и твой отец, тр*хает кого-то за твоей спиной, доченька, – елейным голоском.
– По себе людей не судите, – что эта тетка о себе думает?
– Ты слышишь, как он разговаривает со мной в нашем доме?
Орет, а Гольштейн лишь усмехается.
– Я действительно буду рад видеть этого парня в нашем доме чаще.
– Идем, – подталкиваю Геру к лестнице, а сам киплю от злости.
Умка тонет в слезах, ее батя уходит как ни в чем не бывало, а мамаша орет матом ему вслед. Что-то из разряда «ты неблагодарная скотина».
Серпентарий.
– Не обращай на нее внимания. Ей же по кайфу, ты не видишь? – останавливаюсь на лестничном пролете, прижимаю Геру спиной к стене.
Герда хлюпает носом и вытирает пальцами слезы.
– Пойдем, – хватает меня за руку и тащит еще через пролет.
Размашисто открывает дверь своей комнаты и закрывает ее на замок с защелкой, как только мы оказывается внутри.
– Я умоюсь.
Киваю, осматривая комнату. Прохожу вдоль окна, скидываю ботинки и заваливаюсь на кровать, закидывая руки за голову.
Гольштейн возвращается из ванной, останавливаясь напротив.
– Успокоилась?
– Знаешь, если все только и делают акцент на сексе, может, переспим? Хотя бы будет, за что выслушивать, – говорит отрывисто, на эмоциях.
На них же стаскивает с себя платье в одно движение и кидает на пол.
Смотрит на меня, оставаясь в лифчике, трусах и колготках, закрывает грудь руками.
– Все, запал пропал? – сажусь на кровати, притягивая ее к себе. – Напяливай обратно.
– Извини, я дура.
– Да со всеми бывает.
– За что она так со мной? – смотрит сквозь меня, вновь начиная плакать.
Убираю прядь ее волос за ухо, усаживая к себе на колени.
– Не плачь.
– Ты, наверное, думаешь, что я такая же?
– Мне вот больше думать совсем не о чем.
Гера кивает, а я спиной заваливаюсь на эту трехметровую кровать, утаскивая ее за собой.
Пытаюсь на чем-нибудь сконцентрироваться. Бедлам этого дома бедламом. Но это не помеха возбуждению от предстающей картинки. Я ее хочу. И ни черта не соображаю. Прикрываю глаза, надо на чем-нибудь сосредоточиться, а еще лучше встать в спарринг.
– Спасибо, что вытерпел все это, – Умка переворачивается набок, закидывая на меня ногу.
– Да пока не за что, убери оттуда ногу.
– Ой, прости, – закусывает пальчик.
– Ты меня провоцируешь?
– Нет, – улыбается, мотая головой.
– Ну-ну, – приподымаюсь, подтаскивая ее к себе, а потом укладываю на спину, наваливаясь сверху. Нех*р дразнить.
– Богдан.
– Что?
Рука сама ложится на ее бедро, слегка приподымая платье.
– Ты же шутишь?
– Нет.
– Да.
Целую, окончательно теряя контроль. Стискиваю ее в объятиях, главное, не раздавить. Гера отвечает на поцелуи, даже пытается взять инициативу. Я схожу по ней с ума. У меня крыша едет, как только я ее вижу, говорить о том, что со мной, когда я ее касаюсь, даже не стоит. Это наваждение.