Еще чуть-чуть, и я бы изуродовал всякое понятие наших отношений. Не хочу себя оправдывать и сваливать все на спорт и некие неудачи, но почему-то думать так легче.
Эта ночь навсегда останется в моей памяти. Потом я буду не раз вспоминать многие из наших ночей и ненавидеть каждую из них. Потому что будет невыносимо больно. Но это будет потом. Сейчас же я почти обожествил эту девочку. Каждое ее слово, каждое касание, оно особенное, неподвластное объяснению моего блаженства. Эти глаза заставляют слетать с катушек вновь и вновь.
Только вот я пару часов назад чуть все не пох*рил. Напрочь извращая наши отношения. Спасибо тому, кто вовремя тряхнул мои поплывшие мозги.
– Умка моя, – сжимаю ее в объятиях, настолько хочется ее трогать. Медленно выхожу из нее, целуя пухлые, красные губы. – Я в душ, ТЫ пойдешь?
Отрицательно мотает головой.
– Пошли, – подтягиваю ее к себе…
Гера нерешительно встает с кровати, оглядываясь по сторонам. Явно в поисках очередной тряпки. Ну уж нет. Поднимаю ее на руки, спускаясь вниз.
– Гера, – касаюсь губами шеи, открывая воду, – не прячься, – убираю ее руки, которыми она закрывает грудь. – Мне тоже что-нибудь прикрыть?
По ванной прокатывается ее смех. У нее красивый смех. Как и она сама.
Крепче прижимаю ее, и просто не могу отказать себе в удовольствии коснуться ее груди. Сжать этот розовый комочек.
Гера запрокидывает голову. А мне хочется. Ее хочется. И не так, как было только что. Иначе. Мозг соображает о нецелесообразности. Вопит – не сегодня. Но это его адекватная часть. Неадекватная уже все давно придумала и распланировала. И сделала это не сейчас, а многими днями ранее.
Теплая вода окутывает собой наши тела.
Мы стоим не шевелясь. Гера прикрывает глаза, ее губы, тело, просто не могу ее не трогать. Это шиза. Шиза в чистом виде.
Касаюсь ее ладонью между ног. Умка напрягается.
– Я сделал тебе очень больно?
– Не…, – всхлипывает, провожу пальцем по напухшему тугому бугорку, – …т!
Губ непроизвольно касается улыбка. Ее стоны выворачивают наизнанку.
Глава 25
Богдан.
Утро приходит как-то слишком быстро. Как Гера ни старалась, я не дал ей возможности одеться. Мне нравится так. Да, с*ка, всем так нравится, какая нах*р одежда?
– Спишь? – куда-то в мою шею.
Отрицательно мотаю головой.
– Сколько времени?
– Часов семь.
– Богдан, мы же опоздаем.
Не вижу, но знаю, как округляются ее глаза, меняется выражение лица.
– Пропустим один урок, не страшно.
– Нет, так нельзя, это…
Не слушаю ее бред, просто целую. Обхватываю ладонью ее спину, притягивая к себе. Утренний стояк уже дал о себе знать, и пока он совсем не связан с Герой, но еще парочка таких секунд, и все будет взаимосвязано.
– У меня все болит, – шепчет мне в губы.
– Я ничего не делаю, просто целую.
– Я тебя люблю, – облизывает свои пухлые губы, а костяшки пальцев поглаживают мою щеку.
Он ее слов накрывает каким-то сумасшествием. Хотя рядом с ней так всегда. Она настолько въелась мне в кровь, что иногда становится страшно.
В школу приезжаем точь-в-точь к первому уроку. Гольштейн и общественный транспорт – это тот еще цирк. Короче, день, походу, у Геры не задался. Как, впрочем, и у меня. Потому что, стоит нам зайти в здание, у меня начинается какая-то паранойя. Хочется привязать Геру к себе веревкой и никуда не отпускать. Мне жизненно необходимо, чтобы она терлась где-нибудь перед глазами. А когда Сомов пялится на нее в спортзале, хочется придушить этого козла.
– Ты че такой дерганый?
Макс наклоняется завязать шнурки.
– Нормальный.
– Ты на Павлика так смотришь, точно ща ему душу вырвешь.
– Ему бы не помешало, – сквозь зубы.
– Я чего-то не знаю?
– Не, – моргаю, – нормально все, так чет, переклинило.
– Ты че свалил-то вчера?
– Макс, громче говори, – убираю руки в карманы.
– Сорри, не подумал, так что?
– Ничего. Не было меня вчера там.
– Само собой, – выпрямляется.
– Привет, Максим, – Гера подходит к нам с улыбкой…
– Здорово.
Тянет меня за край футболки. Наклоняюсь.
– Из-за тебя у меня все болит, – тихо и наигранно недовольно.
Закидываю на нее руку, свесив через плечо.
– Слушайте, выпускной скоро, надо думать, что делать.
– Федосеев, что тебе все неймется? Обязательно надо нажраться, как свинья.
– Гольштейн, тебе бы тоже разок не мешало, а то столько нудятины. Тебе семьдесят лет, что ли?
– Отстань.
– Да я и не пристаю, не дай бог, – косится на меня и ржет. – Подруга твоя где?
– Я думала, ты должен быть в курсе, вы же встречаетесь.
– Мы не разговариваем.
– Это потому что ты вечно бухаешь и шляешься где-то.
Ухмыляюсь. Женская солидарность в Гере так и прет.
– Да не твое дело, – поворачивается ко мне, – я, короче, седня сваливаю. На созвоне.
Киваю.
– Куда это он?
– Не знаю.
– Все ты знаешь, врешь просто. У него девка какая-то?
– Гера, я же сказал, не знаю.
– Ой, знаешь что…
– Что? – приподымаю бровь, смотрю на нее с усмешкой.
– Ничего, – цокает языком и отворачивается.
– Ты чего такая нервная вообще?
– Ничего. Нормально все.
– Да-да, я вижу. Жалеешь? – раздражаюсь.
– Нет, конечно, нет, Богдан, – поднимается на носочки, чмокая в губы, – пойдем сегодня погуляем, погода такая хорошая.
– Пошли, конечно.
***
Май пролетает, как по щелчку. Последний звонок и белые бантики у Геры на хвостах остаются позади.
Впереди июнь, он наступает медленно, но тотально. Экзамены проедают весь мозг, Умка бегает как на иголках, трясясь каждую минуту. Ее папаша включает тяжелую артиллерию, почти запирая ее дома. Видимо, мстит, что Гера устроила представление на его свадьбе. Меня тоже какого-то х*ра туда позвали, это было забавно. А вот то, что Гера упала в огромный свадебный торт, запутавшись в подоле своего платья после парочки бокалов шампанского, было феерично.
Мне потребовалось титаническое усилие, чтобы не заржать. Полностью покрытая этим идиотским тортом, Гольштейн, недолго думая, прыгнула в бассейн, «случайно» зацепив с собой невесту. Гости в шоке, батя в ах*е, и только Умка, потупивши взгляд, делает вид, что она здесь вообще ни при чем. Цирк, короче.
Повеселилась, теперь сидит в башне. Рапунцель х*рова.
После всей этой фантасмагории подхожу к доске с результатами экзаменов. Ищу себя, утвердительно киваю. В принципе, примерно так я себя и оценивал. Теперь надо посмотреть, что там с Герой, ну норм. Выхожу из школы и сажусь на лавку у парковки. Жду Ма. Она как раз должна была освободиться.
– Давно ждешь?
Ма обходит скамейку, присаживаясь рядом. На ней белый костюм, больше похожий на пижаму.
– Только пришел.
– Нужно в магазин заехать, потом домой.
– Договорились.
– Результаты уже видел?
– Смотрел, нормально.
– Я бы сказала, даже очень хорошо. Нужно теперь с документами в вуз не затягивать.
– Я хотел на следующей неделе подать.
– Хорошо, с тобой съездить?
– Да я сам справлюсь.
– Ладно, как там Герда? Выпустили ее из заточения?
– А вот в субботу на выпускном и проверим.
Мама вздыхает, одаривая меня улыбкой.
– Даже не верится, так быстро время пролетело, – печально вздыхает.
– Мама Марин, не кисни, – смеюсь, хотя полностью с ней согласен.
– Так, – поднимается, разглаживая ладонями брюки, – поехали уже, а то вечером еще на дачу надо. Папа там со своими помидорами, – закатывает глаза.
***
Жара.
Тот, кто придумал сажать на даче помидоры, а не валяться в гамаке, сущий мазохист. Походу, дед слывет именно таким. Ему дай волю, так он бы ими гектар засадил. Мы торчим в деревне уже третий день. Все что–то полем, поливаем, прибиваем, удобряем…
– Богдан, подай лейку!
– Дед, жара же, сваришь все нафиг.
– Балбес ты, – шуткует, – носик течет, посмотреть надо.
– Новую купить надо.
– Вот как что-то заработаешь сам, так сразу деду новую лейку и купишь. Что за молодежь пошла, только и могут новое покупать, а старое починить ума не хватает.
– Понял-понял, дед, – улыбаюсь, подавая ему лейку. – Слушай, может, я до речки сгоняю, а? Жара, сдохнуть хочется.
– Сейчас, теплицу только подправим.
Ну, после этих слов можно уже никуда не собираться, где «подправим теплицу», там и прибьем гвоздь, уберем траву, срубим ветки и так далее.
Пока дед возится со своей лейкой, ныкаюсь в тенек неподалеку. Жара стоит адская, а ему, кажется, совсем до этого нет дела. Он, как всегда, в тельняшке и забавной бежевой панаме. Ему почти семьдесят, но он молод душой.
Полжизни промотался по всему земному шарику. Ему и сейчас дай волю, он в кругосвет стартанет. Но сердце уже не то. Ма говорит, что с каждым годом это выражается все ярче. Если лет пять назад, что такое скорая, она даже не имела понятия, то сейчас приезд скорой – обычное явление, врачи заглядывают к деду стабильно. Конечно, дед ругает мать за ее беспокойство. Ругает врачей, да что там, и старушек в очереди тоже ругает.
– Богдан, хватит прохлаждаться, иди окрошку порежь, мать от Людки своей сейчас приедет, обедать будем. Все шорохается и шорохается, – ворчит, упирая руки в боки, по-деловому оглядывая свою плантацию.
– Иду, – поднимаюсь с земли, – дед, слушай, я тут что подумал, может, грушу повесим? Мы бы с Серегой из зала какую-нибудь старую привезли.
– А где?
– Да вон у той яблони полудохлой. Мы б ее спилили, столб помощнее вкопали и грушу повесили.
– Спилили, говоришь… а что, дело хорошее.
– Все, тогда Мелку позвоню, чтоб приехал сегодня.
Мелок, кстати, пустился в свободное плавание. Восемнадцать исполнилось, из детдома отчалил. Работает в каком-то автосервисе, снимает комнату. Катька до сих пор с ним. Что, честно говоря, удивляет.
– Спилим, – накручивает на палец кончик седых усов, – так и сделаем. Спилим и беседку там поставим, – трясет указательным пальцем.