Мы уже много раз проигрывали в мыслях предстоящую операцию и все больше верили в ее успех. И ждали, ждали… Казалось, вот-вот прозвучит команда: «Семенов на выход!», Барон возьмет мои вещи и больше не вернется. А ее все не было и не было, и как всегда от тягостного ожидания время тянулось с раздражающей медлительностью, и уже ни жратва, ни телик, ни игры, ни разговоры не снимали раздражение…
Во вторник утром мы ждали, как всегда, завтрака. Не ради пищи, а разнообразия ради. «Кормушка» приоткрылась, но бряцанья посуды не послышалось. Вместо него раздалось неожиданное и долгожданное:
– Семенов, выходи с вещами!
Если чего-то очень ждешь, то оно всегда случается неожиданно. Барон вздрогнул и, собрав нехитрые пожитки, шагнул в раскрытую дверь. Я продолжал лежать на его месте у батареи и делать вид, что дрыхну без задних ног.
«Если все обойдется, “адидас” оставлю себе, а телевизор подарю тюремной администрации», – решил для себя заранее…
Шевелиться, вставать, тем более включать телевизор было нельзя – я имитировал крепкий сон. Даже глаз не раскрывал. В результате мои «биологические часы» сбились окончательно. Но сердце билось – и я, держа кулаки за своего «дружка», стал мысленно отсчитывать секунды. Загадал: если досчитаю до пяти тысяч, и Мисютина не вернут в камеру – значит, побег удался.
Я еще плотнее закрыл глаза и… увидел Сергея. Он стоял навытяжку перед листавшим сопроводительные документы дежурным офицером и, нахально улыбаясь, твердил:
– Семенов, пятьдесят седьмого года рождения, ранее не судим, вдовец… Несправедливо задержан, буду жаловаться, а со следователя – контрибуцию сдеру!
Я видел все происходящее, словно на экране телевизора. Впоследствии, когда Мисютин мне рассказывал о подробностях своего освобождения, мы оба поразились тому, что мои видения и реальные события один к одному совпали как по времени, так и по диалогам. Барон на самом деле сказал: «Контрибуцию сдеру!» – и, сопровождаемый наметанными взглядами контролеров, двинулся к тюремным воротам.
Щелкнул электронный замок. Тяжелые ворота с болезненным скрипом отъехали в сторону. Мой бывший сокамерник еще о чем-то пошептался с дежурным и, повернувшись к тюрьме, три раза поклонился.
Через несколько мгновений он уже быстро шагал вдоль черной, покрытой стылой рябью Невы. Мела поземка, застывали на миг на темном, помеченном черным льдом асфальте снежные переменчивые узоры и с шорохом, преобразуясь на лету, скользили дальше. И тонкий шорох этот был все время слышен, перекрывал шум автомобилей, и только звук Сергеевых шагов был еще слышнее и отчетливее – частый и чуть неровный, как удары сердца…
Я досчитал уже до десяти тысяч, а Мисютин не вернулся. Разжав кулаки, спрыгиваю с нар и пускаюсь в пляс.
«Удалось! Удалось!» – радостно стучит в висках.
Пора поднимать хай! Почему я снова один? И вообще почему я еще здесь!
Начинаю дубасить в двери.
– Чего тебе? – ворчит дежурный контролер.
– Передай начальству, чтобы срочно вызвали следователя Перфильева и адвоката Поровского! Я должен сделать важное признание!
Контролер ушел, чтобы вскоре вернуться в сопровождении дежурного офицера. Тот без предисловий заорал в «кормушку»:
– Зачем вам следователь, гражданин Мисютин? Вы свое получили!
– Какой хрен, Мисютин? Моя фамилия Семенов!
Офицер о чем-то растерянно пошептался с «вертухаем».
– Вроде бы он! – я разобрал последние слова прапорщика.
Через несколько секунд в «Крестах» началась настоящая паника. Вся администрация тюрьмы сочла своим долгом побывать около пятнадцатой камеры и поглядеть в «глазок» размером с большое яблоко.
Заметив очередную рожу, я начинал топать и громко выкрикивать: «Свободу Семенову! Нет – произволу! Невинным – волю!»
Конечно, не в моих правилах устраивать такую клоунаду, но ведь как-то надо было привлечь к себе внимание.
Подействовало. Спустя четверть часа в камеру влетел Старший Кум – начальник оперчасти Мунтян.
Видимо, начитавшись наших личных дел, он без предисловий подбежал ко мне и задрал левый рукав «адидасовской» куртки. Татуировки не было.
Мунтян побледнел и заматюкался.
– Доставьте ко мне этого гада! Немедленно! – приказал наблюдавшему за этой сценой «вертухаю» и помчался в кабинет.
Вскоре по всем каналам спецсвязи МВД пошло тревожное сообщение: «20 января 1998 года из девятого режимного отделения следственного изолятора № 1 г. Санкт-Петербурга совершил побег трижды судимый гражданин Мисютин Сергей Иванович, русский, уроженец г. Якутска, активный участник “тамбовской” ОПГ».
Часть 2Возмездие
Глава 1
На вступительных экзаменах в институт физической культуры я познакомился со скромной застенчивой девчонкой по имени Наталья, приехавшей поступать в Северную столицу из далекого Львова.
Раньше такие великие «перемещения народов» не были в диковинку. Абитуриенты со всех окраин нерушимого Союза слетались в Москву и Ленинград, чтобы поступить в престижные вузы. Из столиц в периферийные вузы ездили реже, в тех только случаях, когда оказывалась новой или особо дефицитной специальность, но это уже особенности столичного менталитета.
Наталья, Наташа, Наточка… Казалось бы, что делать этой девчушке в нашем городе, если на Украине полным-полно институтов физической культуры и «дурфаков» университетов? Но нет, она примчалась в Ленинград навстречу судьбе, навстречу мне, навстречу своей гибели…
Наташка была высокой и стройной, со смешливым веснушчатым лицом, которое совершенно не портили широкие круглые очки. В четырнадцать лет ее считали подающей надежды гимнасткой, она входила в сборную своей республики, но в пятнадцать сильно повредила позвоночник при падении с турника и была вынуждена оставить большой спорт. Но преданной ему осталась навсегда. Отсюда и выбор – педфак института имени Лесгафта. Свои несомненные музыкальные способности (она очень здорово играла на скрипке) Наташа считала чем-то вторичным и необязательным. Не скоро произошла переоценка ценностей…
Мы сдавали экзамены в одном потоке. Среди поступающих было немало и коренных питерцев, и видных парней (институт специфический!), и парней просто помоложе, но Наталья прицепилась, как репейник, именно ко мне. «Скажите, в каком кабинете состоится консультация по…» (далее следовало название предмета), «Вы не знаете, где находится второй корпус?», «Когда обнародуют результаты сочинения?» – эти и десятки других похожих вопросов она умудрялась задать в считанные секунды, если ей удавалось выловить меня в какой-нибудь аудитории или просто в коридоре.
Навязчивых людей я не перевариваю органически, но к новой знакомой с первого дня почему-то относился с редкостным терпением и, совершенно не раздражаясь, удовлетворял ее любопытство; что-то в этой высоковатой для гимнастки и тоненькой девчонке требовало покровительства, заботы. А потом уже было как-то невозможно представить существование без нее…
Несмотря на редкую настойчивость и дотошность, в тот год она не поступила, хоть была подготовлена отнюдь не хуже, чем я. Или с девками тогда был перебор, или гимнастки не ценились, но ее старались завалить на каждом экзамене. Не знаю, ценой каких усилий Наталье удалось сдать их до конца на тройки и четверки. «Не прошла по конкурсу» – такая формулировка давала право поступить без экзаменов на подготовительные курсы, и девчонка воспользовалась им.
У меня же все шло, как по маслу. Экзаменаторов почему-то первым делом (и главным образом) интересовали не мои знания по отдельным предметам, а то, где я служил, что видел и каких успехов достиг в спорте.
Позже я понял, что моя судьба была предрешена заранее на достаточно высоком уровне.
Все шаги, которые предпринимало Ведомство для повышения моей квалификации, а впоследствии для моего утверждения в качестве художника или преподавателя, оно делало не от своего имени, а от имени «декана Т.», «критика Р.», «директора выставки Ю.», вроде как совершенно не связанных с «конторой», но всецело содействующих ей. Причины у этих деканов, критиков, чиновников и прочих были у каждого свои, далеко не всегда они знали, за кого именно хлопочут и зачем делают это или то, но в просьбах (приказах?) отказать не могли – Ведомство умело держать на крючке, зачастую не напрямую, а через вторых-третьих посредников.
Мало людей на этом свете, которые ни от кого не зависят и никому не подчиняются…
Свое участие в моей судьбе Ведомство никогда не афишировало, но в течение всей жизни я постоянно буду ощущать незримое присутствие его. Нет, это не будет наружным наблюдением или электронной слежкой. Все гораздо проще – оно добьется самоконтроля с моей стороны. Каждый шаг я стану сверять с неписаным уставом всесильной организации, все свои деяния начну внутренне согласовывать с ее принципами.
В 1981 году я женился на Наталье. Через год у нас родилась дочь, которую в честь бабушки по материнской линии назвали Кристиной. На самом деле тещу звали на западноукраинский манер Христиной, но меня бы не поняли, если б я дал своему чаду такое имя.
По поводу такого важного события в личной жизни я получил от Ведомства денежный перевод на круглую сумму, но праздновали скромно, без размаха. Мать Натальи приезжала к нам на свадьбу. Теща все время удивлялась, почему ее не понимают «москали». Вроде бы разговаривает, как все люди, и просит в магазине того же «мъяса», но нет – мясник смотрит на нее, как на инопланетянку.
Свой медовый месяц мы проводили во Львове, и я был очарован этим старинным городом. Он в пять раз меньше родного Ленинграда, но здешний народ во столько же превосходит нашего брата по уровню образованности и культуры. Во всяком случае, фраз типа: «Ты куда прешься без очереди, кацап?» – здесь я не услышал. Хотя такое обращение к «хохлам» в Ленинграде было обычным явлением.
Отец Натальи происходил из древнего польского рода панов Чарторыйских. Когда-то его предки владели лесами и землями на северо-востоке Волыни и западе Польши; а сейчас мой тесть владел только двухкомнатной квартирой в центре Львова да пятью языками.