– Много… Но не перебивай, дай выговориться, может, больше такой случай не представится. Мой сын на три года младше тебя… Был… Жаль. Но я не мог поступить иначе. – Иван Иванович тяжело вздохнул, и мы пошли дальше по печально увядающей осенней казахской степи.
Я молчал, и через десяток шагов генерал-полковник продолжил:
– «Никто не вечен под луной». Хорошо сказано. По-русски. Вот и я – не вечен. Чувствую – долго не протяну… Хотя мне всего лишь пятьдесят шесть. Эх, «уеду скоро в Могадишо»! Но ты меня помни и слов моих не забывай. Одному, в крайнем случае двум людям, может быть известно о той миссии, которая уготована ВАГО. Тому, кому поручено непосредственно курировать данного агента, ему по должности одним из замов быть положено, ну и самому шефу!
– Запомнил.
Небо над степью темнело. Тянул низовой ветер, под его прохладными шершавыми ладонями неописуемо тонко позванивали сухие кисти ковыля. Медленный чалый табун тянулся на ночлег поближе к сторожевым вышкам. Маленькая степная луна наливалась холодной злой яркостью. У самого КПП Иван Иванович замедлил шаг, остановился, посмотрел через плечо то ли на меня, то ли дальше, на север, откуда ветер нес шары перекати-поля, и бросил:
– Прощай!
– До свидания, Иван Иванович…
Я думал, разговор окончен. Но генерал, словно решившись, повернул опять в степь и, отойдя от ворот шагов на тридцать, сказал:
– Прощай! Наверное, не свидимся более. Но еще одно дело надо сработать. Есть у меня в Москве один надежный парень. Дам я тебе его координаты. В нарушение всех инструкций и уставов. Вдвоем вы горы свернете! Только обращайся к нему в самом крайнем случае. Когда почувствуешь, что уже хана и пора клеить ласты…
Генерал ненадолго замолчал, уставясь куда-то вдаль поверх моего плеча. Я проследил за его взглядом и увидел, как в пронизанных закатным и лунным светом сумерках на расстоянии ружейного выстрела скользит волчья стая – сука, трое матерых и четыре щенка.
Выражения генеральского лица я не смог прочесть. Но через минуту оно сменилось обычным, устало-деловым, и Иван Иванович продиктовал мне незнакомую фамилию, телефон, обычный московский адрес и спросил:
– Запомнил?
– Да, – не колеблясь, ответил я.
Осенью 1997-го сложится именно такая ситуация, которую предвидел Иван Иванович. Безвыходная и дикая. И телефонный звонок сработал. Один-единственный звонок, совершенный даже не мною, но по моей просьбе.
Этот человек, московский коллега Олег Вихренко, мигом примчался мне на помощь, охранял меня, раненого, в больнице, завалил киллеров, намеревавшихся меня добить; а после больницы старательно оберегал меня от необдуманных поступков в дальнейшем. Именно ему в свое время удастся придумать комбинацию с Мисютиным, благодаря которой мы выйдем на убийцу моих девчонок и установим имя предателя.
Но это будет только через восемь с лишним лет! А пока…
– Он получит твои данные только после моей смерти, – заговорщически шепнул товарищ Иванов. – До того они будут находиться в сейфе, шифр которого знаю один я.
Царский подарок преподнес мне Иван Иванович. Может, он знал наперед мою судьбу? Наверное, знал. На все воля Господня! А в том, что генерал был ставленником Божьим, я лично, при всей неортодоксальности моей нынешней веры, – не сомневаюсь.
Глава 9
Заместитель начальника оперчасти действительно оказался зеленым салагой, на вид которому никак не дашь больше двадцати пяти.
Зашуганный и от того вечно сомневающийся, он не производил впечатление грозы уголовного мира, каким ему подобало быть по должности. Не знаю, кого можно расколоть с такой внешностью и таким нерешительным характером?
Он вызвал меня к себе сразу после обеда. Из карцера меня вывели, как полагается, по коридорам провели в наручниках, но в кабинете браслеты сняли и даже не подтолкнули в спину. А затем – в знак особого доверия, что ли? – оставили нас со старлеем вдвоем. Дверь, правда, оставалась открытой.
– Присядьте, пожалуйста, – предложил заискивающе заместитель начальника.
Я молча оккупировал скамью, на которой прежде восседали три «присяжных заседателя» и, развалившись на ней, всем своим видом постарался дать понять парню, кто здесь хозяин положения.
Впрочем, он и так это прекрасно знал. Оттого и выглядел таким робким и застенчивым.
– Знаете, мы вынуждены завести против вас дело по организации беспорядков в зоне и за соучастие в побеге…
– Мы – это кто?
– У меня такое задание от майора Мунтяна.
– Как вас звать? – спросил я, тоном подчеркивая доверительность.
– Антон… Антон Иванович.
– Давайте начистоту, Антон Иванович, вам хочется заниматься этим гнилым делом?
– Нет, но майор Мунтян…
– Что ты заладил: майор Мунтян, майор Мунтян… Он тебе что, отец родной? – Внезапный переход на «ты» иногда помогает сбить с заранее принятой роли.
– Он мой непосредственный начальник…
– Сам бы мною и занимался, а не подставлял младшеньких… Ты ведь знаешь – я человек буйный, неуравновешенный, могу откусить ногу…
Своевременное напоминание об угрозе, которую может таить разговор, привело парня в шоковое состояние. Минут пять он не мог вымолвить ни слова. Только таращил на меня, как на икону, невинные зеленые глазища, и судорожно хватал спертый воздух широко раскрытым ртом.
– Да не волнуйтесь вы так, Антон Иванович, – решаю «дожать» молокососа. – Ничего страшного они вам не сделают, ну, максимум понизят в должности или снимут звездочку с погон… А вот я…
– За что? Я ведь пока ничего не сделал! – в своей нерешительной манере промямлил замначальника оперчасти.
– А кто пытается пришить мне сразу две статьи?
– Я не сам… Я…
– Этот поганец Мунтян тебе прикажет топиться, и ты пойдешь?
– Нет, конечно…
– Тебе фуфло явное подсовывают, а ты и рад стараться… Посудим сам (я вспомнил Мисютина и применил его коронное выражение): повесить на меня побег ни ты, ни кто другой на свете не сможет. Да и как повесить, если я не виноват. Дрыхну, понимаешь ли, как младенец, а этот жлоб по вашему недосмотру вместо меня на волю выруливает, и я еще крайним должен оставаться? Где такое видано?
Антон Иванович, соглашаясь, кивает.
Но я делаю вид, что вхожу в раж и уже не могу остановиться:
– А с вторым обвинением, с «организацией беспорядков», вы вообще порете чушь несусветную!
– Это почему же? Прапорщику Овчинову вы сломали руку, Мунтяну – изувечили ногу. Ему черт-те-сколько швов наложить пришлось, какие-то сосуды вы перегрызли… Оба уже подали рапорты о неспровоцированном нападении на них. Вот я и должен разобраться…
– И, как всегда, останешься крайним. Нога у Мунтяна где повреждена?
– В самом низу, у щиколотки.
– Вот-вот… О чем это говорит?
– Не знаю! – почти выкрикнул старлей, но по его лицу ясно читалось, что все он прекрасно знает и понимает и только выясняет, насколько четко я владею аргументацией.
– О том, что я либо ползал по полу, либо он бил меня ногами по лицу! Логично?
– Ага… – убедившись окончательно, что слова мои – не случайная оговорка, а ясно аргументированное обвинение, наконец согласился заместитель Старшего Кума.
– И то, и другое могло произойти только по подсудным, для них подсудным, причинам, – продолжил я ровным голосом с легким оттенком превосходства. – Посуди сам: с чего бы это я стал ползать по полу, а? Ну, скажем, без тяжкого физического принуждения? Недоказуемо и чревато… Поэтому ты, милок, убедишь товарищей забрать свои рапорты обратно и выпустишь меня на волю…
– Ладно, я попробую поговорить с ними! – обреченно вздохнул Антон Иванович и поднялся с табурета…
Глава 10
В декабре 1991 года случилось то, что давно предсказывал Иван Иванович. Союз Советских Социалистических Республик приказал долго жить.
Шумели и шумят до сих пор по поводу неправедной тройки, которая в угоду своим амбициям развалила великую страну. По-моему, все не так. И эта троица вместе, и каждый в ней в отдельности, на таких великих исторических личностей не тянут, и получили они в результате развала и суверенизации куда больше, чем заслуживали. Беловежские соглашения не инициировали этот разрушительный процесс, а только подытожили волеизъявление народов некоторых «братских» республик, где к тому времени уже прошли референдумы с гамлетовской дилеммой: «Быть или не быть».
Впереди перед всеми новоиспеченными президентами независимых государств и сворой их присных маячил вопрос Чернышевского «Что делать?», но это их совершенно не угнетало. Ибо ответ и так был ясен: «То же, что всегда! Красть!»
Бизнесмены стремительно «сращивались» с депутатами, бандиты – с чиновниками. В результате такого симбиоза могли получиться только криминальные государства. И они стали расти, как грибы после дождя.
Среднеазиатские монархии, законспирированные под парламентские республики с пожизненными президентами, ничуть не отличались от демократий, возникших на Европейской части некогда великой страны.
Власть смело вмешивалась в бизнес, бизнес – в политику, мафия – и в политику, и в бизнес, и во власть.
Я еле успевал отправлять в Центр шифровки с анализом ситуации в городе:
«Возникла такая-то ОПГ. Столько-то бойцов, столько-то денег в обороте, контролируют такой-то бизнес. Лидеры К., Б., П. покровительствует Т.»…
«Ленинградский обком КПСС, МГК КПСС и ЦК КПСС Казахстана учредил три коммерческих банка, в том числе и банк “Р” в Санкт-Петербурге. Уставной фонд… миллионов долларов США»…
«Чиновник С. приобрел по балансовой стоимости комплекс правительственных учреждений на острове К.»…
«Мэрия превращена в филиал КГБ»… – и т. д.
Девяносто второй, девяносто третий, девяносто четвертый… В эти годы Ведомство провело целый ряд ликвидаций преступных авторитетов нашего города. Кто непосредственно исполнял заказы – мне не известно. Я только определял кандидатуру для устранения и высылал ее координаты в Москву.