— Думаешь, слушают?
— Не уверен. Но им ведь тоже наверняка хочется знать, чего в дальнейшем бояться. Только я им больше не советчик… А как себя сейчас чувствует Игорь? Как полагаешь, мне не надо ему позвонить?
— Выразить сочувствие? Дождаться наконец скупой банкирской благодарности? Или позлорадствовать? Цель-то какая?
— Ну ты умница! Вмиг отбила всякую охоту… Сочувствие свое я ему уже высказал. Во всяком случае, он в тот момент был искренним, я знаю, и это хорошо. Злорадствовать? Нет, не в моем характере. Говорят, во всяком споре один — дурак, другой — подлец. Дурак — это тот, кто спорит, не зная, что он неправ. А подлец — тот, кто прекрасно это знает и потому, собственно, и спорит. Ради довольно подленького выигрыша, в котором уверен заранее… А вот по поводу твоего «третьего», тут стоит поразмыслить.
— Ты про оплату, что ли? — хмыкнула Вера.
— Про нее самую…
— Ну так какие вопросы? Ты свое дело сделал в принципе. И не твоя вина в том, что эти подонки загубили попутно чью-то еще жизнь.
— В том-то и беда… Вот видишь, и ты легко рассуждаешь, «попутно», мол. Ну да, чужая — не моя. А когда сталкиваются интересы крупных сил, что может собой, в сущности, представлять какая-то мелочь? Потому и говорим себе в оправдание, что победителей не судят! Игорь тоже как-то повторил эту фразу. Эх, Вера, еще как судят! Точнее, надо бы судить… Этак все «победители» на твоем горбу, извини, в рай и въедут.
— Я ведь и обидеться могу!
— Здрасте, с какой это стати?
— А где ты у меня видел горб?
— Извини, погорячился. Так насчет оплаты. Можно без всякого преувеличения теперь сказать, что Игорь меня уже хорошо отблагодарил. С его помощью я едва не потерял веру в человеческую порядочность вообще. Возможно, звучит излишне громко, но, видит Бог, душевного надрыва я в себе не ощущаю. И цену «человечеству», о котором мы тоже однажды с ним рассуждали, тоже, пожалуй, знаю. Его, Игоря Залесского, цену человечеству. Неприглядное это дело, девушка…
Воцарилась пауза. Но нельзя ж было на такой ноте заканчивать разговор.
— Так когда соревноваться-то собираешься? Назови конкретное число. Цветы у вас там подносить положено?
— Не спеши, а вдруг я…
— Как не стыдно! Слушай, а можно я Ирку вытащу? А то, понимаешь, у нее, кажется, сложилось такое мнение, будто ты ничем не отличаешься от той сволочной компании.
— Очень здравая мысль! — захохотала «девушка». — Давайте дружить домами!
— Если ты имеешь в виду Васильевскую улицу, то я бы с удовольствием. Но есть одно серьезное возражение. Ирка отличный психолог и еще, к сожалению, неплохо меня знает. Поэтому просечет. Давай ограничимся приятным застольем, да хоть в том же кабачке Дома кино. Правда, я там давно не был и не уверен, что вспомнят.
— Напомним. Позвоню накануне. А ты передай привет своей «психологине» и не забывай, что отнимать тебя у нее я не собираюсь… Так что вполне можем… дружить.
Турецкий положил трубку, посмотрел в окно на стайку медленно текущих облаков и подумал, что на свете, кроме обилия неприятностей, всякого сволочизма и действительно большого горя, есть немало очень приятных вещей, которым совсем нетрудно придумать хорошее и теплое название. Дружба, например…
37
Кончился август…
Беспощадную летнюю жару и сизые, дымные туманы, задавившие Москву и ее окрестности, начали понемногу разгонять редкие пока еще дождички, но и они уже обещали смягчить и понемногу очистить атмосферу, дать людям возможность дышать, наконец, не сладковатой, тяжелой гарью, а первой осенней прохладой.
Начались занятия в школах. Ирина с ходу окунулась в заботы своего музыкального училища, где не успели, естественно, завершить ремонт, а потому занятия проходили в разных концах Москвы. Нинка, вернувшаяся с отдыха, подросшая и загорелая, становилась капризной девицей десяти лет от роду, стремительно приближаясь к опасному переходному возрасту.
У Александра Борисовича обнаружились новые дела, которым он и отдавал теперь все свое внимание. Вспоминать о чем-то и сомневаться в правильности тех или иных своих действий не было ни времени, ни, что вернее, желания.
Однако, как поется в известной песне, «ничто на земле не проходит бесследно…». Позвонил Платон Петрович и сообщил, что их общее дело успешно завершилось. Установлены причины аварии самолета, вызванные конструкторскими недоработками, а вопросов к пилотам, летчикам-испытателям, так и не возникло. Еще он сказал, что начальник летно-испытательной службы Василий Петрович Донченко, который больше всех и «болел» за несправедливо оскорбленную память Алексея Мазаева, ходивший едва ли не на самый верх своего, разумеется, ведомства и без устали качавший права, недавно обрадовал Платонова. Вот ведь человек! Он, оказывается, и до Администрации каким-то образом достучался! И там его уверили, что наградной отдел рассмотрел ходатайство летчиков-испытателей, а сам Президент накануне своего ухода в кратковременный отпуск подписал Указ о присвоении Мазаеву звания Героя России. И Звезда Героя будет вручена вдове погибшего в Кремле, в торжественной обстановке, как это обычно происходит, скорее всего, в середине октября. Вот еще бы пенсию положили вдове и детям побыстрее, но тут уж наша неповоротливая система работает. Донченко снова подключил к этому вопросу все свои связи и возможности.
Но суть-то не в этом. В ближайшую субботу, четырнадцатого числа, Алексей Георгиевич Мазаев, будь он живой, праздновал бы свое сорокапятилетие. И в этот день в его квартире соберутся друзья и товарищи покойного. Сам Платонов уже бывал там, по долгу службы, разумеется. А тут Василий Петрович, который, собственно, взял на себя организацию дня памяти, убедительно просил приехать, посидеть со всеми, помянуть друга. Зная, какую роль во всем этом деле сыграл и Турецкий, он просил Платонова уговорить Александра Борисовича тоже подъехать, хотя бы ненадолго. У них ведь и в КБ, и кругом всем хорошо известно, какое влияние на самого Президента оказала его подпись под заключением, написанным им же самим!
Не хило, Турецкий! Вот так она и приходит, мирская слава! Однако ж ведь и уходит так же. Sic transit…
Александр Борисович, задним-то числом, понимал некоторую обиду Платона. Ну да, ведь он тоже расследовал, вместе работали, а подписал один Турецкий. Но это был не каприз самого «важняка», а прямое указание Меркулова. Не нужно было делать из документа очередной «поминальник». Пяти подписей вполне достаточно. Обидно, конечно, Платону, но опять-таки истина дороже.
Значит, ехать?
Не хотелось, честно говоря, возвращаться к прошлому. Но и Платон тоже был по-своему прав. Турецкий так ведь и не удосужился даже встретиться с семьей погибшего, переложив эту тягостную роль на плечи все того же Платона.
Наверное, он прав.
И в субботу, рассказав Ирине о том, что ему предстоит, и заручившись ее пониманием, он заехал за Платоновым, после чего они вместе отправились в подмосковный город Жуковский.
Это застолье абсолютно ничем не отличалось от всех остальных. Программа — один к одному. Турецкий подумал, что все люди в основе своей ничем не отличаются друг от друга. А потому и действуют в стандартных ситуациях тоже абсолютно стандартно. Говорят теплые слова, поминая доброго человека и своего товарища, ругают начальство, которое постоянно оказывается крайним, потом начинают вспоминать, что любил покойный и как себя вел в аналогичных случаях, и… пошло, поехало… А там уже и до песен недалеко. Которые тоже уважал безвременно ушедший… Да, такова человеческая природа.
Очень хорошо говорили Донченко и Петр Щетинкин. Ну просто так здорово, что в носу щипало. А женщины, так те, не стесняясь, утирали слезы и всхлипывали. Одна вдова сидела каменно-спокойная, с остановившимся взглядом и голубоватым лицом.
Слушал их Александр Борисович и вспоминал старые стихи, которые, помнится, прочитал где-то еще в ранней юности. Тогда запомнились, а смысл вот, как бы сам по себе, обозначился только сейчас. Не все и вспомнил-то, всего несколько строк.
…Отчего ж немыслимо
Дать цветы при жизни нам?
Часть бы этих лилий… —
Мы б еще пожили….
Да, так ведь и получается в жизни… Одному недодано, другому, а там, глядишь, уже практически все хоть в чем-то, но обязательно обойдены. Кто воспринимает как вполне естественное положение вещей, а кто нервничает и корит окружающих. И себе, и другим жизнь портит…
Но, может быть, это происходит оттого, что родились мы и выросли совсем в другом обществе? Где, несмотря на многие издержки, человек человеку был все-таки друг? Или нас заставляли так думать, верить, а мы охотно, между прочим, соглашались, потому что положительных примеров было, что ни говори, гораздо больше, нежели отрицательных. И, совершив достойный поступок, каждый был все-таки уверен, что Родина его не забудет. Пусть и после смерти. Хотя цветы, конечно, лучше бы при жизни… Ну а что сегодня? А это ведь про нас, нынешних, и написано вон еще когда! «С своей волчихою голодной выходит на дорогу волк…» Волкам необходима свобода действий, иначе они передохнут все. Странно только, что они против стада. Легче ж охотиться! Или выбивать одиночек безопаснее? Вот и получается, если вернуться к той, «другой математике», что в обществе равнодушных и незащищенных от волков обитателей сотня «плюсов» в сумме обязательно выдаст жирный «минус»… Поэт страдал в шестидесятых, даже и не догадываясь, что воистину «немыслимо» все станет лишь сорок лет спустя, сегодня…
А застолье между тем катилось уже будто с горы.
Успел Александр Борисович и в свой адрес выслушать несколько приятных слов. Сам, в свою очередь, отметил исключительную роль Платона Петровича, переломившего, по его убеждению, «высокое» общественное мнение в пользу Алексея Георгиевича. Большой портрет с траурной лентой сбоку висел над буфетом и притягивал к себе внимание. Красивое, умное лицо, открытый взгляд… Седина на висках. Ну да, та самая…