Значит, что? Значит, лететь надо заметно, открыто и «официально», как «нормальный» человек — личным самолётом. Заранее сообщив о своём намерении и согласовав маршруты, соблюдая выделенные воздушные коридоры.
Это сократит возможности и места для моего устранения до всего лишь одного варианта: сбития на подлёте к порту. Атака опасного «террориста-одиночки», никак не связанного с официальными властями и «охранкой».
«Народники» на эту роль не подходят — слишком слабы они против Ратника. Не может у них быть такого оружия, которое способно было бы упокоить Одарённого такого серьёзного Ранга! Потому, что, если у них такое, вдруг «самозародится», то это вынудит сообщество Одарённых слишком серьёзно и жёстко на данный факт отреагировать. Что привлечёт к происшествию дополнительное ненужное организаторам пристальное международное внимание.
А вот второй Гранд или Авапхуру из того злосчастного посольства, подходят идеально: личная месть, и никакой политики.
Вот я и полетел на самолёте с одним лишь пилотом на борту — в качестве приманки. Живца, на которого должен был клюнуть исполнитель, кем бы он ни оказался. Тогда как «охотники» (или рыбаки?) летят чуть сзади и намного выше. На своём традиционном транспорте: на «крылатых» конях, готовые тут же прихлопнуть засветившегося «исполнителя».
Всё, что требовалось от меня… это пережить самый первый удар. Поработать живой мишенью. Привлечь к себе всё внимание. Получить этот удар демонстративно, так сказать — «официально». Дать повод Богатырям вмешаться.
Именно поэтому — самолёт. Именно поэтому, главная проблема теперь — одежда, а не защита. Не от кого уже защищаться: Гранд против сразу четырёх серьёзно настроенных Богатырей не играет. Он, скорее всего, уже мёртв — не зря же я в тишине, установившейся после замолкания разрушенных двигателей самолёта, прозвучали — то ли взрыв сильный, то ли вообще хлопок, какой был бы, если бы по земле хлопнули гигантской ладонью… или мухобойкой.
Поэтому и надо думать не о защите, а о том, как эффектно приземлиться и появиться на публике, не смазав своим жалким видом всё впечатление от идеально проведённой операции! А я голый сижу!!
И ни одной хоть сколько-то целой тряпки во всём самолёте! Одни клочки. И времени — двадцать минут до посадки. Эх! Как-то мы с отцом упустили этот момент в своих планах — слишком уж он был… неочевиден.
От напряжения я даже закусил губу, хоть раньше никогда этого не делал, помня наставления тренеров о том, что в бою нельзя этого делать: ударят в голову — сам её откусишь от неожиданности и резкого толчка. А теперь вот закусил.
Сам же сосредоточился на том, чтобы одновременно и самолёт удержать от полной потери формы, и кокон воды прямо на себе удержать. Кокон, внутри которого, вода поднимала с пола клочки ткани и собирала из них, как пазл из деталей, мою порезанную одежду. Пусть не всю, пусть, хотя бы только штаны и рубашку.
Собрать, сложить и… сшить. Сшить вместе. Хоть чем-то. Хоть чем-то, чем я могу работать быстро. И выбор этого чего-то был небольшой: шерсть, шёлк, хлопок, синтетика даже — всё это не годилось — слишком сложная структура. Моего контроля и понимания не хватит для синтеза чего-то хоть отдалённо похожего, а на эксперименты времени нет.
Зато, есть алюминий. Авиационный. Много алюминия. Который довольно просто поддавался моей обработке. Да и нити из него, пусть и совсем не долговечные, получались легко. И «сшить» ими получалось не просто куски ткани, а сами нити, составлявшие структуру этой ткани. Каждый обрыв каждой ниточки. Они буквально срастались между собой, соединённые перемычкой из этого лёгкого, податливого металла.
Я спешил. Не было времени обдумывать то, что я делаю, прикидывать или сомневаться. Получалось хоть что-то — уже хорошо. В конце концов, это намного проще, чем сращивать ткани человеческого организма — ниток в штанах и рубашке гораздо, гораздо (!) меньше, чем клеток в организме.
Я справился. Минуты просвистели, словно не минуты то были, а пули из автомата выпущенные. Но я справился.
Рубашка, брюки, ремень перевязи (этот пришлось именно сшивать, пусть мелкими стежками, но сшивать. И не «ниткой» уже, а проволокой — «нитка» не выдерживала нагрузки’, болтающийся на нём стилет в ножнах… и водные башмаки на ногах. «Водные» — из воды с очень большим количеством растворённого в ней металла. Таким, чтобы она перестала быть прозрачной.
Самолёт мягко и тихо опустился на ВПП в каких-то пятидесяти метрах от собравшейся на ней внизу делегации, в составе которой обнаружился даже лично Император.
К самолёту тут же подлетели, искрящие своими «мигалками» пожарки. Экипаж скорой помощи остановился поодаль, рядом со встречающими. Из машины выскочили медицинские работники с чемоданчиками и носилками и побежали застывшей на брюхе «птичке». Но я вышел раньше. Не дожидаясь врачей. И вышел сам. По самому же себе организованному трапу.
Вышел спокойно, уверенно и даже вальяжно, старательно заставляя себя не спешить (нельзя мне было спешить — «алюминиевые швы» могли порваться). Вышел, спустился и направился к ждущим меня людям, аккуратно придерживая стилет у пояса (с той же целью — чтобы ремень от рывков не оборвался).
— Ваше Императорское Величество, — учтиво поклонился-поприветствовал я Императора, который окинул меня несколько удивлённым оценивающим взглядом.
Но ответить он не успел, так как именно этот момент выбрали Князья: Долгорукий, Стародубский, Черниговский и Сатин, чтобы опуститься на своих «крылатых» конях с небес на бетонную полосу совсем рядом с собравшимися.
Понятно, что не сами они конями правили — с каждым из них (кроме Черниговского — тот сам Богатырь Воздуха) сидел Воздушник из их Дружины.
Опустились на бетон, кони высекли из него искры подковами, а отец бросил вниз, чуть ли не под ноги Императору отрубленную голову Гранда. Молча.
Император тоже промолчал. Молча посмотрел на голову. Молча тронул её носком своего сапога, молча её подопнул в сторону от себя, после того как достаточно внимательно рассмотрел.
Правда, он не был единственным, кто эту диковинку разглядывал. На столь занимательную вещицу не смогли не обратить своего внимания все присутствующие.
Кстати, о присутствующих. Тут были не только Лицеисты, Булгаков, представители Германской стороны, несколько Гвардейцев, сам Императр, знакомый мне уже Граф, но и… Катерина. И вот её глаза, обращённые не на голову, а на меня, смеялись.
И стояла она, кстати, не рядом с Императором, а по левую руку и чуть позади Булгакова. Который, в свою очередь, был отделён от того строем Лицеистов. Точнее, «кучкой» — «строем» это назвать было нельзя. Не тянуло это на строй.
Глаза Катерины смеялись. До того момента, как экипаж скорой вынес из кабины самолёта бессознательного пилота, а я, наконец, «отпустил» державшую самолёт воду, и он медленно, величественно, начиная с верха, обрушился-обвалился внутрь себя мелкими-мелкими кусочками, заставив всех теперь смотреть не на голову, а на его обрушение.
Потом взгляды перешли на меня. А я поправил воротник и оружие на поясе.
— Удар «вихрем лезвий» Гранда Воздуха, — констатировала Катерина, первой нарушившая затянувшееся молчание. И тем самым привлекла внимание к себе. Отец посмотрел на неё и нахмурился… стараясь скрыть блеснувшее в его глазах узнавание.
Что ж, видимо, он подтвердил свою догадку. По крайней мере, сюрпризом внешность Лицейской медички для него не стала…
— И ты выжил, — закончила свою мысль Катерина. И это не было утверждением. Это был вопрос, на который надо было отвечать.
— Я хорошо учусь, — с осторожным намёком посмотрел на неё я. — И всегда старательно выполняю домашнее задание.
— Пожалуй, — замедленно, словно сомневаясь до конца, стоит ли это делать, кивнула она. — «Зачёт» я тебе поставлю…
И именно в этот момент её внимание привлекли гремящая на неровностях полосы каталка, с лежащим на ней голым, прикрытым лишь фольгированным одеялом из набора экстренной помощи пилотом, и толкающими её, бегущими медработниками.
Глаза Катерины расширились, и она, властной, не ведающей сомнений рукой, остановила их. Шагнула и откинула одеяло, принявшись рассматривать и ощупывать тело.
— Ты не доделал дело! — заявила она мне. Повернулась к Императору. — Ваше Императорское Величество, мне срочно нужен мой Ученик. Дело жизни и смерти! — и не дожидаясь ответа, властно махнула мне рукой и велела врачам катить каталку-носилки дальше к машине, двинулась с ними следом.
Я посмотрел на попытавшегося скрыть облегчённо-обречённый вздох отца — тот одними глазами, их закрытием, дал своё согласия. Посмотрел на Императора — тот кивнул, разрешая. После чего поспешил вслед за каталкой к скорой помощи.
Глава 36
Илья всё ещё был без сознания. Работники скорой уже докатили его до машины и ловко загрузили внутрь, даже не перекладывая с каталки — у них там интересная и удобная система, позволяющая, закатывать её с ходу: на специальных шарнирах складывается вся нижняя часть каталки, оставляя только верхнюю, входящую в специальные пазы. В результате — минимум усилий и времени, а пациент уже лежит на «койке» в центре машины, на удобной для врачей, оказывающих ему первую помощь высоте, пока машина уже мчится в госпиталь, больницу скорой помощи или куда там ещё.
В нашем случае, машина ещё никуда не мчалась. Так как Катерина, как только мы с ней и с телом пациента оказались внутри, дала чёткое распоряжение — стоять и не дёргаться. И распоряжение это, как минимум мне, было вполне понятным — для работы ни ей, ни мне, дополнительных условий или оборудования, кроме самого наличия воды под рукой, не требовалось, а уезжать с аэродрома, когда до запланированной отправки делегации в Германию осталось что-то около часа — не самый удобный вариант. Меня ведь от участия в этой делегации никто ещё не освобождал!
— Ты не доделал дело, — заявила мне Катерина, сидящая внутри машины, рядом с телом, напротив меня.