группы злорадно хихикающих лиц кавказской национальности».[117]
Эта злобная клевета имела целью разжигание межнациональной розни, пострадать от которой должны были мирные соплеменники бандитов.
Конечно, никто из проживавших в Москве чеченцев не радовался этому преступлению; для них оно было не меньшей трагедией, чем для других граждан многонациональной страны. Многие чеченцы действительно приехали к захваченному зданию, но приехали не злорадствовать, а предлагать себя в заложники.
Старейшина московской чеченской диаспоры сказал террористам:
«Если вы шахиды и воины ислама, тогда отпустите заложников и примите бой, как настоящие мужчины».[118]
Если бы захватившие здание мюзикла боевики последовали этому совету, они бы снискали уважение не только у своих соплеменников, но и у своих врагов. Однако те, кто захватил театральный центр, не были воинами. Они были террористами и потому имели другие цели.
Конечно, все чеченцы реагировали на произошедшее по-разному. Серебряный призер Олимпиады-88 Аслан Бараев был в ярости:
«Это не люди, не чеченцы — твари! Я сорвал все горло, пытаясь прорваться внутрь — чтобы оказаться в руках тех негодяев вместо заложников. Я бы с удовольствием сдох там, лишь бы их гнусные действия не связывали с нашим народом… Но как объяснить, как доказать, что преступники не имеют национальности?»[119]
Это делом доказали многие проживавшие в Москве чеченцы. Семья Умаровых: родители и трое мальчишек вечером пришли к захваченному ДК. «Мы чеченцы, — сказали они. — На семейном совете мы решили, что должны пойти и предложить себя в качестве заложников. Пусть террористы отпустят пятерых детей, а мы займем их место».[120] Конечно, в оперативном штабе им отказали; рисковать жизнями мирных людей — вне зависимости от национальности — там не имели никакого права, ни юридического, ни морального.
Но все те чеченцы (а Умаровы были не единственными), кто предлагал себя в заложники, показали, может быть, главное в тот момент — террористы не национальные герои, не борцы за свободу Чечни. Они просто бандиты.
Патриотизм, любовь к Родине — тонкая и во многом интимная вещь, ее трудно воспитать, но очень легко убить. У воспитанных в советское время чеченцев, пришедших к захваченному Дому культуры, чувство Родины было развито гораздо лучше, чем у развращенных современным телевиденьем зевак, оттесненных милицейским оцеплением во дворы. Привыкшие к зрелищам, те и случившуюся трагедию воспринимали единственно как клевое реал-шоу, запасшись спиртным, занимали места получше и готовились наблюдать. «К часу ночи кроме прессы и родственников начали стекаться зеваки, — писал впоследствии журналист Ян Смирницкий. — И чем дальше в холод, тем больше пьянки. Группа подростков забралась на железную ракушку, надела белые мешки на голову и развернула лозунг — „Русские мужики! Кто готов отдать себя вместо заложников!“. Через некоторое время их скинула милиция».[121]
«Слышь, а клёво быть журналистом! Гля, их поближе пускают, а я, может, тоже хочу. Чё меня не пускают? Это… А снайперы где? Мне на снайперов поглядеть охота… Не, у меня никто там не сидит, я, типа, поболеть, как на футбол, а чё, дома не интересно, а здесь клёво…» — давал журналистам блиц-интервью подвыпивший юнец.[122]
Постепенно толпа зевак выходила из-под контроля. Какие-то люди пытались прорвать милицейские кордоны.
Из оперативного штаба пришел приказ оттеснить зевак как можно дальше; в конце концов, они попросту дестабилизировали ситуацию и мешали работать.
К утру ситуация около захваченного театрального центра в целом нормализировалась. Милицейские кордоны прочно оцепили место происшествия, и не о каких несанкционированных проникновениях в захваченное здание беспокоиться не приходилось. Были сосредоточены машины «скорой помощи», подвезены медикаменты, одежда, продукты питания — на случай если террористы паче чаянья согласятся их принять. «К сожалению, — вспоминал потом Юрий Лужков, — бандиты так и не позволили нам накормить заложников: три грузовика еды, подготовленные для них еще в первую ночь, остались нетронутыми».[123]
И еще, на случай, если события начнут развиваться непредсказуемым образом, во всех московских клиниках создавались резервные места для пострадавших. Московский комитет здравоохранения «мобилизовал» все свободные бригады «скорой помощи». Непосредственно у здания театрального центра дежурили три машины, еще две у ПТУ № 190, остальные 11 бригад были сосредоточены вдоль улиц Мельникова и 1-й Дубровской.[124]
Для родственников заложников в спортзале располагавшегося поблизости от захваченного театрального центра ПТУ№ 190 был открыт Центр психологической помощи, где посменно работали лучшие психологи столицы.
Их помощь была нужна собравшимся там людям более, чем что-либо еще. Нервное напряжение у измученных ожиданием и неизвестностью родственников заложников росло с каждым часом и было чревато массовой истерией. Пожалуй, лишь работа психологов позволяла избежать такого развития событий. «Мы сами подходим к тем, кто, на наш взгляд, находится в пограничном состоянии, но не ведем душещипательных разговоров, а просто отвлекаем — предлагаем попить воды, съесть бутерброд, — рассказывала одна из психологов. — Главная наша задача — не дать людям впасть в истерию. Ведь достаточно, чтобы у одного началась истерика, чтобы пошла цепная реакция от человека к человеку».[125]
В Центре дежурили и депутаты Московской городской думы — не столько для того чтобы своим авторитетом и властью чего-то добиваться, сколько просто для того чтобы поддержать попавших в страшную беду людей. «Не все заранее учтешь и сообразишь, — вспоминал потом депутат Мосгордумы Евгений Бунимович. — Психологи — замечательные, самоотверженные, профессиональные, даже те, кто очень, даже слишком молоды. Но почти все — женщины. А среди нескольких сотен собравшихся в спортзале очень много мужчин. И немолодых мужчин. Они не плачут, сидят замкнуто, молча или ходят бесцельно и безостановочно, не идут на контакт. А с мужиками им проще. Которые, может, и не такие психологи, но тоже люди, хоть и депутаты…»[126] И помощь, которую депутаты в тот момент оказывали людям, была не менее, а может, и более важна, чем самые замечательные законы, которые они приняли бы за всю свою жизнь.
Там же, в здании ПТУ, регистрировались заявления о том, кто конкретно находится на спектакле; для работы оперативного штаба было очень важно узнать реальное количество заложников. Там же работали следователи — любая информация, поступавшая от заложников на мобильные родных, могла оказаться очень ценной. И хотя у самих представителей власти не было уверенности в благополучном исходе трагедии, своим поведением они старались внушать родственникам заложников оптимизм. «Ваши близкие, — уверенно говорил измученным людям прокурор Москвы Авдюков, — потерпевшие от террористических действий. А вы — их полномочные представители. Теперь мы просим вас помочь. Сейчас сюда придут следователи, дадут вам бумагу. Напишите, как близких зовут, в чем одеты, какие приметы особые? Мы знаем, вы уже дали данные о родственниках, но теперь нужны более подробные — чтоб не было путаницы, когда их станут отпускать. А преступники все уже выявлены, дело обязательно закончится судом…»[127] Уверенность в том, что «все будет хорошо», была так важна для близких заложников…
Выяснилось, что на представление злосчастным прошлым вечером было продано 711 билетов. К этому числу надо было приплюсовать актеров, технический персонал, кружок ирландского танца «Придан»… Точное число заложников, находящихся в здании, устанавливалось, но пока оставалось неизвестным.
Тем временем оперативный штаб установил контакты с теми людьми, которые успели спрятаться от террористов во всевозможных закоулках ДК. Таких, на удивление, оказалось немало. «Во всем ДК огромное количество подвальных и технических помещений, о которых террористы не знали, — расскажет впоследствии один из сотрудников оперативного штаба. — Там оказались техники, электрики и прочий обслуживающий персонал. Все они потом очень помогали оперативным службам, сообщали о том, что происходит в захваченном здании».[128] Но, конечно, самой большой удачей для оперативного штаба стало то, что в захваченном зале находился оказавшийся в числе заложников сотрудник центрального аппарата ФСБ.
«Именно от него в оперативном штабе впервые узнали те подробности, которые позволили увидеть эту жуткую картину: сколько террористов? их вооружение? их приметы? их расположение? И про тот страшный грушевидный заряд (он как профессионал даже определил его примерную мощность), которой был в центре зрительного зала».[129]
И, хотя и этой информации нельзя было полностью доверять, значение ее трудно переоценить.
А дальше произошла трагедия. «Один из высокопоставленных сотрудников ФСБ заявил, что мы знаем, сколько их там, потому что среди заложников находится сотрудник ФСБ, который в первые же минуты позвонил оперативному дежурному и сообщил, что концертный зал на Дубровке захвачен террористами, — вспоминал впоследствии замначальника оперативно-боевого отдела Управления „В“ Центра спецназначения ФСБ полковник Сергей Шаврин. — Это было показано по телевизору, он подставил этого человека, и этот человек был уничтожен».