Какое-то время мы молчали. Тишину нарушало только вечернее пение птиц. Я видел кровавые пятна на шее и щеках Уильяма, не закрытых бородой. Я покачал головой.
– Я никогда не пускал никому кровь. Только себе. Я знаю, где это можно сделать…
– Джон, то, что случилось вчера, уже случилось. Время вспять не обратить. Но я все же верю в тебя. Тебя ведет Бог. Сделай же для меня то же, что сделал для себя.
– Я не знаю…
– Что может случиться?
Уильям скинул свой плащ и с большим трудом стянул через голову тунику. Увидев, как он закатывает рукав рубашки, я задрожал. Уильям протянул мне руку.
– Я не вижу места…
– Ради Христа, Джон, режь, где захочешь.
Я надрезал кожу. Кровь брызнула и потекла по руке.
– Пусть течет, – сказал я, утирая холодный пот со лба. Когда вытекло достаточно, я поднял его руку. – Держи ее так. Наклонись вперед, пусть чистая кровь прильет к голове.
Уильям подчинился. Он тяжело дышал.
– Мне кажется, что вся жизнь проходит перед глазами, – сказал он.
– Расскажи, когда ты был счастливее всего…
– Когда в первый раз был с Кристиной из Люведона.
– В первый?
– Ее муж часто охотился.
Когда Уильям пришел в себя, мы пошли дальше, медленно пробираясь между деревьями. Хотя деревья уже давно облетели, под их кронами стало гораздо темнее. Мы двигались медленно, спотыкаясь о толстые корни. Я подвернул правую щиколотку. Я часто наступал в лужи и чувствовал, как холодная вода заливает ноги. Сквозь просвет в тучах выглянула луна, и переплетенные голые ветви стали серебряными. Казалось, что мы идем по остову гигантского корабля.
Когда совсем стемнело, Уильям выдохнул:
– Хватит!
Я оглянулся и увидел, что он упал. Я подхватил его под руки.
– Поднимайся, Уильям! Если останешься здесь, к утру умрешь.
– Я больше не могу идти. Ноги меня не слушаются. У меня кружится голова, и я не понимаю, куда идти. У меня онемели пальцы. Я и пошевелиться не могу…
Я попытался поднять его, но он был слишком тяжелым.
– Поднимайся, Уильям! Помнишь, где был старый лев? Представь, что там, на пустоши, самая прекрасная женщина, созданная Господом…
– Самую прекрасную женщину я видел в лондонском переулке, – ответил он. – Она была очень юной и шла с отцом. Я стоял и смотрел ей вслед. Я увидел, как она вошла в церковь… Тогда я был словно в трансе…
– Представь, что она там, на пустоши, и ждет тебя… А отца ее рядом нет.
– Нет. Она не замужем…
– И что с того? Ты и сам не женат.
– Из замужних женщин получаются отличные любовницы. Они точно знают, чего хотят.
– Значит, она замужем. А муж ее ушел на охоту.
– Нет, все кончено… В моем теле больше нет желаний…
– Уильям, я не позволю тебе остаться здесь. До пустоши осталось меньше мили…
– Мне кажется, что я… – Он закашлялся, начал отплевываться, потом снова закашлял.
– Ради всего святого, Уильям! – закричал я. – Пожалуйста! Я не могу уйти и бросить тебя. Но я не могу и лечь здесь и ждать смерти. Мы добрались сюда, потому что нас было двое. Помнишь те одинокие трупы вдоль дороги? Никто не помог им. Нас не похоронят по христианскому обряду, это я знаю, но мы не можем просто лечь и ждать смерти… – Я утер пот с лица. – Если мы так поступим, наши родители на небесах будут стыдиться нас. Если не для меня, то ради них, поднимись, Уильям!
Я снова подхватил его под руки. Он вцепился в мой рукав и попытался подняться. На этот раз это ему удалось. Он оперся на меня, тяжело дыша. Нарыв под левой рукой болел еще сильнее, словно я нес на плече свою суму. Тут я понял, что у Уильяма уже нет его сумы. Мы почувствовали запах холодной земли. Над нашими головами свистел ветер, он выл среди безжизненных ветвей, и те стукались друг о друга в темноте.
Наконец, мы выбрались на пустошь. Здесь уже ничто не мешало ветру, и он трепал траву, дрок, сухой папоротник и вереск. Ветер выл в наших ушах и морозил щеки. Держаться на ногах стало еще труднее. Над головой проносились тучи, в просветах изредка выглядывала луна. Впереди брезжила тонкая линия горизонта. По кочкам, камням и впадинам мы добрались до вершины первого хребта и начали спускаться по влажному мху. Обувь наша безнадежно промокла.
Так мы добрались до холма Скорхилл.
Я в очередной раз зацепился штанами за куст дрока. Поредевшие тучи стремительно проносились по лику луны, но потом большая черная туча полностью закрыла луну.
Уильям положил руку мне на плечо:
– Тихо!
Я прислушался. Когда вой ветра стих, я услышал журчание ручья в камнях.
Мы спустились к ручью и пошли по берегу. Ветер стих, и мне послышались жалобные голоса над пустошью. Я вспомнил Эксетер. Я был измучен. Каждый шаг по влажной болотистой почве давался мне с трудом. Я видел темные очертания каких-то фигур и яркие пятна – словно придавил глаза пальцами. На небе я видел синие и оранжевые всполохи, а потом целое кровавое озеро. Вновь поднялся ветер.
Нам никак не удавалось найти круг.
– Давай вернемся в лес, – сказал Уильям. Я с трудом расслышал его из-за воя ветра. – Под деревьями можно укрыться.
Я боялся ответить. Все мое тело ныло и болело. Мне было все равно, где упасть. Но Уильям, споткнувшись несколько раз в темноте, остановился. Он взял мою руку и положил ее на холодный, мокрый камень на уровне груди. Тучи снова разошлись, и я увидел призрачный каменный круг – две дюжины каменных столбов стояли на небольшом расстоянии друг от друга. Чуть в стороне и немного выше находился еще один камень – он упал, и сейчас от него отражался свет луны.
Мы пришли.
Уильям направился в центр круга. Я, спотыкаясь, побрел за ним. Луна снова скрылась за тучами. Мы оказались в полной темноте, и ветер выл вокруг нас.
– Что теперь? – спросил Уильям.
– Нам нужно молиться…
Я преклонил колени и прижался лбом к земле, защищая лицо от жалящих укусов ветра.
– Что это за свет вон там? – спросил Уильям.
– Отражение луны.
– Нет, не может быть. Луну скрывают тучи.
Я посмотрел наверх. Свет продолжал гореть, словно на камни упала звезда.
На пустоши я снова услышал далекий, рыдающий голос. Уильям начал читать «Отче наш». Это место вселяло в меня страх. Но то, что скрывалось за пределами каменного круга, на продуваемой ветром пустоши, страшило нас еще больше. И оттуда донесся женский голос. Он больше не рыдал и не стонал, но пел – очень медленно.
Весело бывает летом,
Все залито солнца светом.
Но зима уже близка,
Скоро будут холода…
Эй! Эгей! Ночь длинна.
И несет в себе она
Слезы, горе и тоску…
Мгновение – и мы снова слышали только вой ветра.
– Это был голос нашей матери, – прошептал Уильям.
– Может быть, ее дух поможет нам…
– За этим мы и пришли? Чтобы она наставила нас?
– Вы здесь, потому что не хотите умирать, – произнес голос, который я слышал в соборе.
– Ты слышал это? – спросил Уильям.
– Я не могу дать вам то, о чем вы просите, – продолжал голос. – Я не в силах даровать смертным долгую жизнь. После этой ночи вы проживете еще шесть дней. Этого не изменить. Но ты доверился мне, Джон из Реймента, и пришел сюда. И я тоже доверюсь тебе. Ты увидишь то, чего не видел ни один из живущих.
– Ради всего святого, – прошептал Уильям, – кто это?
– Выбор за тобой, – произнес голос. – Ты можешь остаться здесь, вернуться домой и провести последние шесть дней с женой и детьми. А можешь отдаться в мои руки. Я сотру шрамы с твоего лица и нарывы с твоего тела. Я избавлю тебя от лихорадки. Я позволю тебе провести последние шесть дней твоей жизни в далеком будущем. Девяносто девять лет пройдет, прежде чем ты сможешь прожить первый из оставшихся тебе шести дней. Еще девяносто девять пройдет перед вторым. Пятьсот девяносто пять лет пройдет перед твоим шестым и последним днем, когда я приду за тобой.
Неожиданно время показалось мне пустым и ненужным. Вся жизнь уподобилась бутону на розовом кусте. Я видел, как многие жизни расцветали и лепестки их вяли и опадали. И неважно, быстро или медленно они увядали, неожиданно или ожидаемо. Важно лишь то, что они были.
– Я останусь здесь, – сказал Уильям. – Я не страшусь своей судьбы. Я умру здесь, в своем мире.
– Шесть дней, – пробормотал я, не в силах перестать думать о Кэтрин и сыновьях. – Шесть дней… А если я вернусь домой, то принесу с собой болезнь.
Я медленно поднялся на ноги. Меня била крупная дрожь.
– Прощай, Уильям, – сказал я, наклоняясь к нему.
Я опустился на колени и обнял его. Я крепко прижал его к себе – не как брата, но как последнего друга в этой жизни. Скорбь терзала меня сильнее чумы. Слезы текли по щекам и замерзали на ветру.
– Вот же незадача, – вздохнул Уильям. – Я не могу этого сделать. Я не могу расстаться с тобой, Джон. Пойдем вместе.
Я помог ему подняться. Ветер стих. Над нами горели звезды. На ночном небе осталось всего несколько тучек.
– Где луна? – спросил я.
– Наверное, она уже зашла.
– Так неожиданно?
– Как ты себя чувствуешь?
Я пощупал рукава плаща.
– Моя одежда просохла, а ноги зябнут, но лихорадки больше нет.
– Что же случилось?
– Это был голос… Он назвал меня по имени…
– Ты думаешь, что мы все еще…
– Больны? Я не знаю.
Наступила долгая пауза.
– Думаешь, это действительно был голос нашей матери? Это она пела? – спросил Уильям.
– Похоже на нее.
– Может быть, ее дух пришел спасти нас…
– Или смутить нас… Тот голос, что говорил с нами, звучал как мой собственный.
– Это странно… Мне показалось, что он звучал как мой…
– Пошли…
Я нашел свою дорожную суму на том камне, где оставил ее, и мы вернулись назад по той же дороге.
В Истоне мы сошли с дороги, по тропинке пробрались в Крэнбрук и спрятались в одном из амбаров Саймона на мельнице. Зарывшись в сено, я вспомнил голос в каменном круге. Я не понимал, что с нами произошло, но понимал, что искупление необходимо мне больше, чем когда бы то ни было. Но я не знал, каким станет это искупление. И не знал я, что случится, если я не смогу его обрести. Я лежал в темноте и постепенно погружался в сон. Последней моей мыслью стал очень простой вопрос: что