– Если это так, то это колдовство, – сказал слуга, державший меч.
Мастер Ходж поднял руку.
– Боуден и Скотт, проверьте дом! Проверьте все двери и подвал!
Слуги вышли. Я слышал, как под их ногами скрипят деревянные полы, пока они осматривали дом.
Один из оставшихся слуг сказал:
– А вдруг они повинны в колдовстве, мастер Ходж? На них странная одежда. И говорят они странно – совсем не так, как у нас. Они наверняка попали сюда колдовством.
Все смотрели на меня так, словно у меня выросла вторая голова.
– Никогда не слышал, чтобы люди колдовством проникали в дома, – сказал я. – Я знаю, что к колдунам или ведьмам обращаются, чтобы найти потерянное – кольцо или печать. Но неожиданно возникнуть в чужом доме? Это уже что-то другое…
Мастер Ходж не опускал свое оружие. Он направил острие прямо мне в лицо.
– Разве ты не знаешь королевского закона? Все повинные в колдовстве должны быть повешены!
– Нет ничего плохого в том, чтобы использовать магию для поиска потерянного, – повторил я. – Если ты что-то потерял, а потом нашел, что в этом дурного? Это не более дурно, чем верить в святую католическую Церковь. – Я опустил руки, шагнул вперед и взял со стола распятие. – Разве это дурно? Господь мог творить чудеса: вы и Его повесили бы?
– Ты смел, римлянин, – сказал мастер Ходж, опуская свое длинное оружие. – В Англии есть дома, где тебя сразу повесили бы за такие слова.
Судя по всему, мои слова неожиданно внушили хозяину дома уважение. Я ничего не говорил, прислушиваясь к шагам. Слуги Ходжа, осматривавшие дом, вернулись.
– Никаких следов взлома, – сказал один из них.
Мастер Ходж передал свое оружие слуге, подошел ко мне и посмотрел прямо в глаза.
– Я не знаю, преступники вы или нет, но я не хочу, чтобы дом мой был проклят. И не желаю, чтобы дом мой обыскивали в поисках приверженцев старой веры. Я не знаю, кто вас впустил. Но если я отправлю вас в тюрьму в Эксетере, то вы наверняка используете ту же магию, какая помогла вам проникнуть сюда, и избежите правосудия. Так что убирайтесь из этого города побыстрее и никогда не возвращайтесь.
Все молча наблюдали за тем, как я собираю свои пожитки и складываю в старую суму. Я взвалил суму на плечо, и мы направились к двери. Когда мы вышли на затянутый густым туманом двор, нам обоим казалось, что мы сбежали из тюрьмы.
Проходя мимо новых домов, появившихся на рыночной площади, мы молчали. Мы старались не смотреть на людей, встреченных на улице. Уильям заговорил, только когда мы добрались до церкви.
– Смотри-ка, они ее перестроили.
Церковь действительно изменилась. Интересно, оплатил ли эти работы сам мастер Лей или ему помогали каноник-прецентор и прихожане.
Я поднял взгляд на скалы Хингстон, наполовину скрытые в тумане.
– Как ты думаешь, почему он нас отпустил?
– Он повел себя по-другому, когда ты поднял это распятие…
– Он сказал, что за такие слова в других английских домах нас повесили бы…
– И он говорил о «старой вере»… Ты думаешь, англичане более не христиане?
– Посмотри на церковь, – ответил я. – Новая церковь говорит мне, что слово Господа в этих краях крепко, как и прежде. А если бы он был магометанином, он наверняка зарезал бы нас, увидев крест.
Уильям оглянулся на город.
– Послушай, а это очень неприятно, что мы не знаем, во что верят люди. Мы не знаем сегодняшних законов. Судя по его словам, есть закон, запрещающий колдунам находить потерянное. А что еще запрещено? Пить эль? Есть мясо? Целовать женщин?
– Нам нужна пища и новая одежда, – сказал я. – Нужно идти в Чагфорд.
– Сегодня рыночный день?
– Нет, в Чагфорде рынок по четвергам.
– А откуда ты знаешь, что сегодня не четверг?
– У мастера Лея мы были в воскресенье. В каждом году, не считая високосных, триста шестьдесят пять дней. Если бы в году было всего триста шестьдесят четыре дня, то первый день каждого года приходился бы на один и тот же день. Но из-за високосных годов каждый год начинается на день позже. Если первый год начинался в понедельник, то второй начнется во вторник и так далее. Значит, девяносто девятый год начнется на девяносто девять дней позже – то есть на один день, поскольку девяносто восемь делится на семь…
– Ты меня окончательно запутал…
– Уж поверь мне.
– Я верю.
– Пошли в Чагфорд.
Шагая по грязной проселочной дороге, мы догнали крестьянина, ехавшего верхом на отличной лошади. Чувствовал он себя вполне уверенно, сидел на лошади, гордо выпятив грудь. Шапка была лихо заломлена, плечи расправлены. Но я не мог не заметить, что едет он очень медленно, несмотря на то что лошадь его была гораздо крупнее боевых коней нашего времени.
– Доброго дня, друг, – сказал я. – Твоя лошадь больна?
– Доброго дня, странники, – ответил крестьянин. – Нет, она не больна. Просто я не тороплюсь. А что привело вас в Мортонхэмпстед?
– Мортон-что?
– Мортонхэмпстед, – повторил он.
– С какого же времени появилось такое название?
– Сколько я себя помню. Вы, наверное, люди мастера Периэма?
– Нет, мы просто странники. А ты?
– Том Бримблкомб, к вашим услугам.
– Ты направляешься в Чагфорд?
– Веду лошадь в Плимут. Ее отправляют в армию герцога Норфолка, в Булонь.
– На войну во Францию?
– Если это можно назвать войной. Кроме Булони, у нас остался только Кале. Если спросите меня, то я скажу, что Генриху не стоило бы именовать себя «королем Франции». Да это долго не протянется. Говорят, он умирает…
– Ты не любишь короля?
– А ты как думаешь? – хохотнул Том.
Я бросил быстрый взгляд на Уильяма.
– Я думаю, что он – король. И не мне его судить.
– Тогда ты глупец, – ответил Том. – Генрих Восьмой – это самый величайший тиран в истории Англии. Варить женщин живьем за отравление – это страшная жестокость. Вешать странников, которые называют себя египтянами, за то, что они бродят по стране и просят милостыню, – это несправедливость. Запрещать паломничества и уничтожать святые мощи – это нечестивое богохульство. А уж красть монастырские земли, закрывать монастыри и разрушать их – это совсем плохо. И он еще называет себя защитником веры! Ха! Никто так не навредил вере, как он.
Я снова посмотрел на Уильяма.
– Может быть, стоит попытаться возместить этот ущерб?
Том рассмеялся.
– И не думай! Кончишь, как Роберт Аск!
– Какой Роберт? – переспросил я.
– Аск. Ну тот, что поднял бунт на севере восемь лет назад. Король уговорил его начать переговоры, согласился с его условиями, а когда армия Аска разоружилась, Генрих повесил его и сотни других добрых людей. Как можно договариваться с королем, который не держит слова?
– Мортон, похоже, процветает, – сменил я тему. – Кругом богатство – хорошие дома, красивая одежда…
– Для некоторых это так, – кивнул Том. – А другим приходится больше работать и больше платить. Ты, наверное, видел красивые дома на улицах, а я живу на чердаке над конюшней.
– У нас и конюшни-то не было, – сказал Уильям.
– Тогда мне тебя жаль, – посмотрел на него Том. – Но сколь бы бедными и жалкими мы ни были, но наши имена записаны в книгах. И какой в этом смысл?
Я взглянул на Уильяма, тот пожал плечами.
– Все налоги, налоги, налоги, – продолжал Том, глядя на дорогу. – Налоги и записи идут рука об руку. Слова – это заклятие, которое они наложили на простой народ; а налоги – проклятие, лежащее на наших плечах. Они записывают твое имя при крещении. Не заплатишь свои налоги – и королевские солдаты придут за тобой. А они знают, где ты живешь и где твоя родня, потому что у них есть списки всех живущих в каждом приходе. Да отправятся все чиновники в ад на бумажных кораблях, плывущих по чернильному океану!
– Но откуда взялись чиновники, которые все это записывают?
– Месяца не проходит, чтобы мы не слышали о создании новой школы. Люди учатся читать Библию. Даже женщины!
– Милосердный Боже, смилуйся над нами! – изумленно воскликнул Уильям. – Зачем женщинам читать? Слова не принесут им добра. Они неспособны понять смысл вещей.
– Они учатся читать, чтобы суметь понять, – ответил я. – Ты же сам учился, чтобы вести счета. Представь, как изменился мир, если женщины уже умеют читать.
Уильям рассмеялся.
– Да уж, наверное, теперь никто не убирается и не шьет. Женщины собираются и обсуждают Моисея и Ноя, пока их мужья горбатятся, чтобы заработать на хлеб насущный. Если женщины теперь так осмелели, что могут говорить с мужьями о религии, то мужчинам стоит взять посохи, отправиться в далекие края и никогда не возвращаться. Вот до чего доведет их чтение!
– Не думаю, – сказал я. – Мудрое слово доброй жены может удержать руку жестокосердного судьи. Если король задумает недоброе, может ли он не внять совету жены, зная, что она умеет читать книги, полные священной мудрости?
– Брось, Джон. Давай не будем об этом даже и думать. Твои сыновья выросли бы слабаками, если бы твоя жена читала им в твое отсутствие.
И тут мне в голову пришла странная мысль:
– А если бы она и писать умела?
– Есть такие, что умеют, – подтвердил Том. – Мистрис Чарльз из Мортонхэмпстеда умеет писать. Мистрис Уиддон из Уиддон-Хауса тоже. А ее муж, мастер Джон Уиддон, как раз судья.
– Понятно, почему он занялся законами, – усмехнулся Уильям.
– А если он оскорбит или обидит ее, – сказал я, – она сможет пожаловаться на него публично – может написать всем своим знакомым.
Мы подошли к Истон-Кроссу. Я посмотрел на холмы, покрытые облетевшими деревьями. Гряда холмов отделяла нас от родного Крэнбрука. Каждый раз при этом зрелище меня охватывала тоска по утраченной жизни. Церковный колокол в Чагфорде пробил девять раз.
– Часы бьют девять, – почесываясь, сказал Том. – Еще два часа до Джерстона.
– Что такое «часы»? – спросил я.
Том удивленно посмотрел на меня.
– Ты не знаешь, что такое часы? Это машина для измерения времени. С гирями и шестернями… Ты никогда об этом не слышал?