Карнсли принес нам медный таз с водой. За ним шел второй слуга с тазом, над которым поднимался пар. На руке он нес несколько белых льняных полотенец. Слуга поклонился, приветствуя нас. Оба таза поставили на стол, где прежде стояло зеркало.
– Холодная вода для мытья, – пояснил Карнсли, – а горячая для головы. – Рядом с тазами он поставил глиняный кувшин и два гребня из слоновой кости. – Вот щелок, гребни и полотенца. Обед подадут через полчаса.
Когда слуги ушли, Уильям отставил зеркало. Он выбрал ярко-красную тунику, приложил ее к груди и снова взял зеркало.
– Этот цвет мне идет?
– С каких пор это тебя волнует?
– Бьюсь об заклад, на том, кто носил это последним, не было ни одной вши.
– У всех есть вши. Так всегда было и всегда будет. Людям всегда нужна одежда и обувь, сон, вода и еда. А вшам всегда нужны люди.
Я разделся, помылся и прополоскал волосы в горячей воде.
– Возьми щелок, – посоветовал Уильям.
– И что с ним делать?
– Втирай в кожу на голове. Щелок убьет блох и вшей и смоет грязь. А потом ты сможешь все вычесать.
– Откуда ты это знаешь?
– В наше время я знавал женщин, которые очень заботились о свои волосах.
От щелока кожу защипало. Я наклонился над тазом, но вода потекла по шее. Да уж, мыть голову нелегко. Но еще хуже стало, когда я поднял голову: вода попала мне в глаза, вызвав страшную боль. Я принялся тереть их руками.
Уильям расчесывал волосы перед зеркалом, распутывая колтуны.
– Как думаешь, мистрис Парлебон это понравится?
– О чем ты говоришь?
– Ну, поцелует она меня или нет?
– Она – замужняя женщина!
– Но она же женщина! Если бы ты отвлек ее мужа, я смог бы за ней поухаживать. Ты же не откажешь человеку в последней просьбе? Твоему брату, между прочим, который тебе все прощал.
– Уильям, ты, конечно, мой брат, но иногда ты – сам дьявол. Ну почему ты не можешь оставить женщин в покое? Особенно замужних – и особенно хозяйку этого дома. Не забывай, ты же вот-вот встретишься со своим Создателем!
– Жестоко с твоей стороны, Джон. Ты – человек праведный и честный. Я это знаю. Но ты должен пожалеть меня. В твоей жизни столько радостей, мне же приходится довольствоваться малым. Моя жизнь – стремительная река одиночества. Женщины – это камни, по которым я перехожу эту реку.
– Так они нужны тебе для этого? Чтобы не чувствовать себя одиноким? А ты не можешь обойтись… ну, хотя бы разговором с ними?
– Это все равно что обойтись тестом, не попробовав начинки. Такому, как я, нужно чувствовать. Чувство – вот истинный смысл жизни! Мы доверяем глазам и ушам, но когда хотим постичь что-то в полной мере, мы протягиваем руку, чтобы потрогать.
– Она замужем, и этим все сказано. Ты ей не нужен.
– Никогда еще не встречал женщины, которая говорила бы только «нет».
– Врешь!
– Нет, это правда. Я хочу любить всех женщин, и многие женщины хотят быть любимыми.
Я закончил одеваться и посмотрел на себя в зеркало. Впервые увидеть себя было странно, а в новой одежде я показался себе совершенно чужим человеком. Уильям же прекрасно чувствовал себя в этом красном наряде. Кольцо он повесил себе на шею – гранат, оправленный в золото, прекрасно подходил к его новому костюму.
Вернулся Карнсли. Не сказав ни слова, он сделал знак следовать за ним. Спускаясь по лестнице, я услышал звуки музыки и почувствовал запах еды. В зале я увидел, что все собрались у огня: мистрис Парлебон, трое мужчин и мальчик лет шести. Из расписного стола, который показался мне похожим на гроб на ножках, достали всю бело-голубую посуду, а крышку подняли и установили под углом. Девочка лет тринадцати сидела у этого стола и нажимала на клавиши из слоновой кости, извлекая приятные звуки. Она играла веселую мелодию – причем одновременно исполняла разные партии с изумительным мастерством. Стол теперь был накрыт на восьмерых.
– Итак, вот и наши удивительные странники, – сказал чисто выбритый и коротко подстриженный мужчина лет пятидесяти. Я заметил на нем широкий кожаный пояс с ножнами для меча.
– Должен сказать, – продолжал он, – ваши лица не слишком соответствуют этой одежде. Вы не могли выбрать другие?
– Это не наша вина, – ответил я. – Когда мы выбирали их на рынке, первым был старший брат. Уильям стал вторым, а мне досталось только это.
– Хвала Господу, что у вас нет младшего брата, – сказал пожилой мужчина с седыми волосами и бородой.
– И хорошо еще, что у них не было сестры, – подхватил третий мужчина. У него были длинные темные волосы, спадавшие на плечи, а лицо чисто выбрито. На правой его руке я заметил недавно наложенную повязку. Верхняя одежда была накинута на плечо, чтобы не бередить рану.
– Ну хватит, хватит, – сказал хозяин дома. – Добро пожаловать к нашему столу. Простите мои грубые шутки. Я – Чарльз Парлебон, хозяин этого дома, а эти два джентльмена – мои друзья.
Жизнерадостный молодой человек приветливо кивнул. Пожилой стянул с правой руки перчатку и протянул мне. Он крепко сжал мою правую руку и тряхнул ее, затем проделал то же самое с Уильямом.
– Чертовски холодная зима, не правда ли? – сказал он. – Славно оказаться в теплом доме мистера Парлебона.
Хозяин пригласил нас за стол. Мистрис Парлебон указала на два места поблизости. Мистер Парлебон сел во главе стола, его гости – напротив нас. Мистрис Парлебон уселась в торце, девочка, игравшая на музыкальном инструменте, устроилась справа от меня. Она приветливо кивнула нам и представилась: «Сара». Ее младший брат Томас сел напротив нее.
– Тихо, друзья, – сказал мистер Парлебон и прочел короткую молитву.
Затем он возблагодарил Господа за хлеб насущный. Я заметил, что при упоминании Господа перекрестился только я один. Никто не крестился, даже когда мистер Парлебон произнес имя Христа. Уголком глаза я наблюдал за руками хозяйки дома во время молитвы. Обручального кольца на пальце не было.
Я вспомнил ее слова – «мы добрые протестанты». Не означает ли это, что они ненавидят скульптуры? Потом я вспомнил, что нам подадут на обед – оленину. А ведь сейчас рождественский пост! Мне стало неуютно. Говоря о том, что мы не знаем, как ведут себя люди, я даже не представлял, что они могут пренебречь столь важным постом.
– Аминь, – произнес мистер Парлебон, повернулся к двери и кивнул.
Карнсли и другой слуга были уже готовы. Они внесли два больших серебряных блюда. Сердце у меня забилось, руки задрожали. Все было неправильно! Мне захотелось уйти. Даже голод мой мгновенно прошел. Но эти люди были так добры к нам – они дали нам новую одежду, согрели и накормили. Я не мог отказаться от еды. На ближнем ко мне блюде лежали какие-то белые клубни, напоминавшие жир. На другом – желтые корни.
– Вы никогда не видели моркови? – спросил мистер Парлебон.
Карнсли налил в мой стеклянный кубок немного прозрачного вина.
Я указал на клубни:
– Это морковь?
– Это цветная капуста, – пояснила Сара. – Морковь там.
Даже если бы я оказался в Африке – и то не почувствовал бы себя так далеко от дома. А ведь я родился всего в двух приходах отсюда.
Я увидел, как слуги несут еще одно серебряное блюдо с пирогом. Над блюдом поднимался пар. Запах мяса был одуряющим.
– Мистер Парлебон, – нервно начал я, – ведь сейчас рождественский пост, верно?
– Вы правы.
– А почему мы едим мясо?
– Это не противоречит слову Господа. Сейчас только католики придерживаются старых обычаев. – Он замолк, а потом спросил: – Надеюсь, вы не католики?
Он быстро переглянулся с другими гостями.
– Все зависит от того, что вы имеете в виду под словом «католики»…
– Это очень просто: вы признаете верховенство Рима?
– Я следую слову Господа, наставлениям моего священника и указаниям нашего епископа. Но не в этом дело. Были времена, когда подобных разногласий не существовало. Все англичане признавали верховенство короля в вопросах земных, и верховенство Рима – в духовных. Сегодня общество разделено. Но почему? Как человек может определять волю Господа? Мне кажется, что человек знает Бога не лучше, чем кошка знает своего деда.
– Воля народа есть воля Господа, – сказал пожилой мужчина.
Уильям кивнул.
– Это правда, – и потянулся за куском пирога с олениной.
– Мистер Перкинс прав, – произнесла мистрис Парлебон. – Господь создал человека по собственному образу и подобию. Значит, и волей он наделил человека в соответствии со своей божественной волей.
– Если бы это было так, – ответил я, – накладывая себе морковь, – то Бог был бы таким же, как человек: алчным, неверным, себялюбивым, жестоким и напыщенным. Так говорить нельзя!
– Почему вы говорите так странно и архаично? – спросил молодой человек.
– Мы долго странствовали, – ответил Уильям, прихлебывая вино из кубка.
– Что с вами случилось? Вы были в плену у турок?
– Нет, благодарение Господу!
– Эти турки просто ужасны, – вступил в разговор мистер Перкинс. – Я слышал об одной женщине из Дартмута. Ее муж ушел в море три года назад и не вернулся. Если бы он утонул, она могла бы снова выйти замуж. Но его корабль захватили пираты. Всех мужчин продали на рынке рабов в Тунисе. Прошло семь лет, прежде чем ей позволили объявить мужа умершим и вновь вступить в брак. А до этого времени у нее не было ни денег, ни еды – а ведь ей нужно было кормить троих детей и платить за жилье. Она умоляла священников помочь ей, и они выделяли ей четыре пенса в неделю. Прискорбно видеть женщину в такой нужде – она отдавалась любому мужчине за шесть пенсов!
– Неужели такова воля Господа? – спросил я. – Бог покинул народ свой? Может быть, неверное толкование закона Божьего и заставило Его отвернуться от страданий своего стада?
– Я тебя не понимаю, – сказал мистер Парлебон. – Даже если закон Божий праведно изменялся от поколения к поколению, откуда тебе знать, что, следуя воле народа, ты не отклоняешься от воли Господа и не навлекаешь проклятие на наши души?
– Поэтому мы и ведем эту войну, – подхватила мистрис Парлебон. – Господь выразит волю свою через победу. Роялисты утверждают, что король Карл царствует по воле Господа, что он – представитель Господа на земле и что воле короля следует подчиняться, как воле Бога. Другие же считают короля слабым глупцом, которого следует сместить и заменить его власть властью совета во имя благоденствия народа. Если роялисты правы, то Бог сделает так, что сторонники парламента потерпят поражение. Но это вряд ли случится. У короля осталось лишь несколько крепостей –