ку левой и заломить Роджерсу руку. Я пнул его сзади, повалил и навалился сверху. Оттолкнувшись, я изо всех сил ударил его дубинкой по голове – раз, второй… В третий раз я промахнулся – он откатился по полу в сторону, и я попал ему по плечу.
– Мистер Роджерс! – закричал Петибридж, вскочив на ноги. – Вы ранены?
– Стой, где стоишь! – крикнул я. – Слушайте вы все! Вы все знаете, что женщина, которая это сделала, всего лишь защищала свою честь. Мистер Петибридж и мистер Роджерс тоже это прекрасно знают. Но мистер Киннер еще не умер. За свою несчастную спину, за кражу кольца моего брата, за его жестокость по отношению к девушкам и женщинам я прикончу его прямо сейчас. И это буду я, кто убьет его, и никто другой! Если кого-то и должны повесить за убийство, пусть вешают меня, Джона Саймонсона! Если вы хотите помочь мне, отпустите мистера Петибриджа и мистера Роджерса. Кто-нибудь, возьмите у мистера Петибриджа его фонарь!
– Ты собираешься хладнокровно убить мистера Киннера? – закричал мистер Петибридж. – Этот человек беззащитен… Это жестокое убийство!
Но потом я услышал, как он кричит:
– Оставьте меня! Оставьте!
Его поволокли к дверям, фонарь его упал на пол и погас.
Теперь единственным источником света была свеча возле тела мистера Киннера.
Я подошел к телу. Женщины расступались передо мной. Я наклонился и посмотрел на залитого кровью умирающего. Ноги его дрожали. Я слышал, как судорожно он хватает воздух. Я заметил, что штаны его приспущены – по-видимому, кто-то из смотрителей натянул их, чтобы прикрыть его срам. Я видел катушку в его окровавленном горле. Киннер поднял руку, но я схватил катушку и ткнул ее глубже. Другой рукой он попытался схватить свечу. Я остановил его, но ему удалось уронить свечу, и наступила темнота.
– Мистер Киннер, вы сказали мне, что десять плетей дали мне просто так – на случай, если я что-то задумаю. Ну так вот, я задумал! Я задумал отправить вас в ад!
Под рукой я почувствовал его лицо и надавил пальцами ему на переносицу. Он мотал головой из стороны в сторону. Кровь бурлила в его горле. Я надавил пальцами на глаза. Он продолжал мотать головой, но уже понял, что спасения нет. Правой рукой я вырвал катушку из его горла, наставил ее ему на глаз и изо всех сил надавил. Он замер. Я вырвал катушку и вонзил в другой глаз. Тело Киннера обмякло подо мной.
Перерезать горло французским солдатам, павшим на поле боя, было куда тяжелее.
Я ощупал его руку: кольцо Уильяма он не надел. Я обыскал его одежду и нашел кольцо в маленьком кармане под камзолом. Кольцо я надел на безымянный палец раненой правой руки и поднялся.
За дверью горели три фонаря. Они поджидали меня.
Я взял дубинку в левую руку и медленно двинулся к двери. В полумраке я видел силуэты женщин. Но тут кто-то встал передо мной, преградив мне путь. Я видел женский силуэт. Девушка обняла меня. Я не видел ее лица – свечи стояли слишком далеко. Но запах показался мне знакомым. Я попытался высвободиться, но она держала меня очень крепко. Не говоря ни слова, она поцеловала меня в щеку и прижалась ко мне. Мы замерли, а потом кто-то молча оторвал ее от меня.
В свете свечей я видел лица смотрителей: мистер Петибридж, мистер Роджерс и тот неприятный тип, имени которого я не знал.
– Ну? Ты выполнил свою трусливую угрозу?
– Он заслужил смерть. Этот дом был построен ради заботы о бедных и сиротах, а не для того, чтобы вы мучили их.
– Отдай мне дубинку, – произнес мистер Петибридж.
– Отпустите его, – закричали женщины за моей спиной.
– Отпустите!
– Киннер заслужил смерть!
– Отдай мне дубинку, чертов ублюдок! – яростно заорал мистер Петибридж.
– Убей этих ублюдков! – кричали женщины.
Я не шевелился.
– Я не отдам вам дубинку. Вы убьете меня, если я буду безоружен.
– Мы и так убьем тебя, болван!
– Вас больше, – спокойно проговорил я, – но я в темноте. Если вы хоть пальцем меня тронете, то горько пожалеете. Мне нечего терять.
– Что ж, хорошо, – прошипел мистер Петибридж. – Будь по-твоему. Мистер Роджерс, мистер Флей, ведите этого человека в карцер. А мы займемся несчастным мистером Киннером. – Повернувшись к женщинам, он крикнул: – А вы все оставайтесь в спальне. Любой, кто выйдет, получит сотню плетей. Мы вернемся за телом мистера Киннера позже.
Я прошел по коридору, спустился по лестнице, пошел по другому коридору. И вдруг что-то хлестнуло меня по спине, а потом тяжелый удар обрушился на голову. Я оказался на полу. Они били меня жестоко – теперь моя вина была очевидна. Я пытался разбить их фонари, чтобы они меня не видели, но я не мог подняться с пола, и они продолжали избивать меня. Я скорчился, пытаясь правой рукой защитить голову и спину. Левой рукой я вслепую отбивался дубинкой. Только когда я сумел попасть кому-то по колену, раздался крик боли. Двое других еще более ожесточенно принялись пинать меня в грудь и голову. Им удалось вырвать дубинку из моей руки, Меня поволокли по каменной лестнице и бросили в темный подвал. Лязгнул замок, и они ушли.
Тяжело дыша и дрожа от боли и холода, я поднялся на колени, наклонился и прижался лбом к каменному полу. Я себя не помнил от боли. Спина моя горела, правая рука почти не слушалась, голова кружилась. Я был покрыт кровью – и собственной, и мистера Киннера.
Сердце стучало так, что я почти ничего не слышал. Но постепенно сердцебиение успокоилось и стало нормальным.
И я услышал, что рядом кто-то дышит.
– Кто здесь?
После долгой паузы раздался голос, похожий на мой. И я услышал песню:
Эй! Эге-гей!
Ночь длинна.
А я тоскую и печалюсь,
Меня обвинили несправедливо.
– Никогда не слышал такой горькой песни, – произнес я.
– Ты убил человека, Джон. Теперь врата Царствия Небесного качаются на ветру. Замки сломаны, петли скрипят. Огонь разведен в покоях твоего Господа. И все тщетно.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты нарушил заповедь. Снова. Твое место на небесах потеряно – и все кознями дьявола.
– Ты – дьявол!
– Я твоя совесть, Джон.
– И ты тоже на коленях?
– Ты знаешь, кто я, и я знаю, кто ты. Ты привел меня сюда.
– Это было не хуже того, что мы творили на полях сражений во Франции.
– Ты убил этого человека не во славу своего короля или Господа, а по собственному разумению.
– Я сделал это ради той девушки, Розы. Ты считаешь, это было собственным разумением?
– Никто ничего не считает. Ты пытался совершить доброе дело.
– Да, я пытался. И это действительно было доброе дело.
– Ты не знаешь, что есть добро.
Я вспомнил Джорджа Беддоуза, который холодной ночью убил на пустоши Ричарда Таунсенда. Было ли это убийство справедливым?
– Тебе кажется, что мораль четко определена, – продолжал голос. – Даже сейчас ты считаешь ее камнем, на который можно возложить руку и сказать: «То, что я свершил, хорошо». Но в действительности мораль – это длинная лента в руках счастливого ребенка, развевающаяся на ветру. Она взлетает и опускается, она сворачивается и развевается. Ты можешь прицелиться. Твои деяния могут поразить или не поразить эту сложную цель. И уверен ты можешь быть только в одном: невозможно присвоить себе мораль.
За сегодняшний день я увидел демонстрацию всех семи смертных грехов. Я видел гордость богатея с длинной тростью на Ковик-стрит; чревоугодие обжор на постоялом дворе «Медведь», особенно того, что обедал со шлюхами; леность тех, кто проводил время за пьянством; алчность игроков; зависть и похоть Майкла Киннера; ярость тех, кто пытался убить его, будь то Роза или кто-то другой. И видел собственную ярость. Я тоже виновен так же, как и остальные.
– Это город делает нас грешниками, – сказал я. – Здесь слишком много людей. Разве это не уменьшает нашу вину?
– Отшельнику в пустыне легко считать себя хорошим человеком. Рядом нет никого, кто поспорил бы с тем, что все его деяния хороши и добры. Но в городе душу человека судят другие. Если твои сограждане проклинают тебя, значит, ты проклят.
– Воля народа – воля Бога, – вспомнил я слова мистера Перкинса.
– Это большое заблуждение.
– Что ты хочешь сказать?
– Увидишь…
VII
Я проснулся от звука колокольчика. Казалось, где-то наверху по коридорам бегает мальчик и будит своих товарищей. Он что-то громко выкрикивал, потом бежал дальше. Судя по затихающему звону, я понял, что колокольчик довольно тяжел. Этот мальчик прекрасно чувствовал себя в мире, которому я не принадлежал. Поскольку проснулся я семнадцатого декабря одна тысяча восемьсот сорок третьего года. Я оказался еще дальше от дома. И еще дальше от рая.
Я слышал шаги на лестницах и в коридорах. Под рукой я ощутил гладкое дерево – это была дубинка из прошлой ночи девяносто девять лет назад. Что еще у меня осталось? Кроме кольца Уильяма и старых штанов, подаренных мне мистером Парлебоном, единственным моим достоянием оставались ботинки.
Я мог остаться в этом подвале и спокойно провести здесь два последних своих дня. Но я знал, что не поступлю так. Мое любопытство не удовлетворить во мраке. Думаю, этот инстинкт свойственен всем людям – мы хотим знать, где и как мы умрем. Застанет ли смерть меня замерзшим и скорчившимся на обочине дороги? Или мушкетная пуля остановит мое сердце? Или демон чумы, притаившийся во мне, черными, скрюченными руками вцепится мне в горло, поразит мой разум, помутит мой взор и превратит в безумца?
Интересно, когда завтра я умру? Случится ли это ночью или на закате? Или это произойдет утром? Каждый день я свободно дышал и никогда не задумывался о часе смерти. Но очень скоро наступит момент моей самой последней мысли.
Я думал о том, что случилось с Розой. Выросла ли она? Покинула ли работный дом? Узнала ли радость любви? А если узнала, то сыграл ли я свою роль в этом? Я не знал, смог ли я совершить это доброе дело.
Я поднялся с пола и ощупью направился к двери. Рука моя коснулась какой-то ручки и повернула ее. Дверь была не заперта.