Я сложил книги на пол, а газету положил на обитую скамью. Селия поставила поднос и уселась на стул.
– Вы все это прочитали?
– По большей части. Я изучаю английскую литературу в университетском колледже Эксетера…
– Женщинам позволили учиться?
– Конечно! Сейчас же не Средние века, как вам известно. Я читала лекции по английской литературе до войны. Папочке пришлось вернуться в армию, он руководит тренировочным лагерем. А мне сообщили, что лекции в университете возобновятся после войны. К сожалению, мне не сказали, когда именно это случится. Поэтому мне пришлось искать работу – а медсестры и сиделки сейчас нужны как никогда. Но я не оставляю свою науку – читаю стихи в перерывах между сменами в больнице.
Она разлила чай по чашкам.
– У вас есть земляной нужник? – спросил я, ощущая желание облегчиться.
– Простите?
– Место уединения?
– А, понимаю, – улыбнулась она. – Ватерклозет. Да, конечно, спуститесь на один пролет, и дверь будет прямо перед вами.
Я вышел на лестницу, гадая, поняла ли она, что я имел в виду под «земляным нужником». Мы на втором этаже: как можно устроить нечто подобное между первым и вторым этажами жилого дома? Тем не менее я последовал указаниям Селии и нашел дверь, о которой она говорила. За дверью оказалась небольшая комнатка с большой белой чашей с небольшим количеством воды. Металлическая емкость над чашей была соединена с ней длинной трубой, с емкости свисала цепочка. Я окончательно запутался. Она здесь моется? Я понимал, что, если потянуть цепочку, вода из верхней емкости перельется в чашу. Но я не мог использовать в своих целях место, где Селия и другие жильцы умываются.
Я увидел рулон бумаги. Выполняет ли этот рулон ту же функцию, что и стопка бумаги в нужнике отца Харингтона? Или ею вытирают лицо?
Я решил не рисковать и помочиться в саду перед уходом.
Когда я вернулся, Селия пила чай и читала газету.
– Они снова начали бомбить. Вчера разбомбили Истберн и Фулхэм.
Я промолчал.
– Не знаю, безумие это или нечеловеческая жестокость – или и то и другое одновременно, – пробормотала Селия. – Почему люди воюют друг с другом, когда могли бы счастливо жить в мире?
– Потому что людям нужен общий враг. Война – это то, что нас объединяет. Мужчинам нужно противостоять кому-то – иначе они начнут воевать друг с другом.
– Мужчины, мужчины… Всегда одни мужчины…
– Но если бы в Англии не было мужчин, женщинам пришлось бы заниматься мужскими занятиями…
– Я не виню мужчин в целом. Я виню тех, кто начал эту войну. Гитлера, например…
– Я ничего не знаю об этом Гитлере, но он наверняка начал эту войну, считая, что действует во благо своего народа, сплачивает нацию и делает ее сильнее. Если бы это было не так, народ не стал бы воевать за него.
Я попробовал свой чай. Вкус был мягкий и приятный, гораздо лучше, чем то, чем нас угощала Пейшенс Мадж. Но все же я не мог сказать, что этот напиток лучше эля, который мы каждый день пили в мое время. Взгляд мой остановился на книгах, которые я переложил со стола на пол.
– О чем все эти книги?
– Я же говорила вам. Английская литература. Поэзия. Классика – Байрон, Шелли, Китс. Современные писатели – Йейтс. У меня есть и новинки. Всегда интересно быть в курсе того, что издают мои современники.
Я взял верхнюю книгу и уставился на загадочные символы. Вторая книга была переплетена в кожу. На обложке я увидел три золотые буквы, написанные так, словно были вырезаны резцом. Я отложил первую книгу и взял книгу в кожаном переплете. Внутри я увидел множество фигур голубого цвета.
– Это ваша работа?
– Да.
– А буквы на обложке – что они означают?
– СРБ – Селия Роза Беринг.
– Роза?
– Это старинное семейное имя по материнской линии. Уж и не знаю, откуда оно взялось.
– О чем вы пишете?
– Я пишу стихи.
Я протянул девушке книгу.
– Не могли бы вы прочесть?
Селия нахмурилась.
– Нет. Это очень личное…
– Пожалуйста! Хотя бы одно.
Селия задумалась, потом кивнула.
– Ну хорошо, одно я прочитаю. А потом я пойду в ванну.
В этот момент над домом с тем самым ужасным низким звуком пролетел самолет. Селия замерла и посмотрела на меня. Звук стал тише, потом смолк вдали. Но Селия все еще молчала. Она со страхом прислушивалась. Потом девушка перевела взгляд на страницу.
– Называется «Несмотря ни на что». Я написала это стихотворение для своей матери.
Нет полной темноты. Всегда мы что-то видим.
Пусть даже просто тень деревьев,
Разорванное кружево ветвей на фоне неба.
Нет полной тишины. И в самой тихой ночи
Ты слышишь крик совы иль поезда гудок
За лесополосой. Всегда мы что-то слышим
Под звездами в ночи.
Так вспомни же об этом, когда лежишь без сна
И думаешь о том, что никогда не канет.
Ни под холодным ветром, ни в мороз.
Никто не позабыт. Я помню о тебе,
И гром другого дня возденет руки, чтобы мы
Надежду сохранили. Желанье загадай:
И сбудется оно – хоть как-то, хоть когда…
Когда Селия замолчала, я не мог сказать ни слова. Душу мою захлестнуло невыразимое счастье – и одновременно печаль.
Селия смотрела на меня, ожидая реакции.
– Это самое трогательное, что я слышал в своей жизни! Невероятно! Вы – самая талантливая женщина в мире.
– Спасибо, Джон. Надеюсь, мне удастся вскоре это опубликовать. Редактор уже принял текст, но он не знает, когда выйдет книга – сейчас очень тяжело с бумагой.
Еще один самолет пролетел над домом, и я почувствовал, как Селия вздрогнула.
Мы молчали.
Неожиданно Селия поднялась и обратилась ко мне:
– А теперь мне нужно быстренько помыться. На кухне есть хлеб и консервы – если захотите сделать сэндвич. Простите, масла нет. Карточки – вы понимаете… – Она подошла к деревянному ящику, стоявшему возле постели. – Оставлю вас с радио, чтобы вы не скучали. Я быстро.
Она прихватила с собой какую-то одежду и вышла. Из ящика донеслись какие-то звуки. Я различил мужской голос. Я подошел к ящику и взял его в руки. На передней панели имелась мелкая металлическая сетка, откуда и исходил звук. Но ящик ни с чем не был соединен. Мне показалось, что им управляет магия. Мужской голос сообщил мне о новой тактике бомбежек, примененной на позициях немцев во Франции, и о том, как это способствует военным успехам. Затем мне рассказали о ходе военных действий в Средиземноморье. Говоривший несколько раз повторил название «Эль Аламейн». Повторялись и другие непонятные для меня слова – «танки», «русские», «Сталинград». Один пилот совершил сто перелетов через Атлантику. В Индии какие-то люди, которых называли «японцами», начали бомбить Калькутту. Слушая все это, я не мог не вспомнить о великой надежде отца Харингтона на объединение всех людей Земли. Мне стало ясно, что мир действительно сблизился – но только для того, чтобы удобнее было воевать.
Мужчина, выступавший по радио, закончил говорить и объявил, что сейчас можно будет послушать музыку. Чем дольше оставался я в этом доме, тем выше была вероятность того, что бомбы вот-вот его уничтожат. Но я не мог уйти, не простившись.
Заиграл какой-то веселый мотивчик. Я поднялся и принялся с тревогой расхаживать по комнате. На сундуке в углу комнаты стояло большое зеркало. Я увидел свою забинтованную голову. Перед зеркалом лежало множество мазей и карандашей – так много, что я и предположить не мог, для чего они нужны. Я видел книги в бумажных обложках с яркими рисунками. Возле постели стояли небольшие металлические часы. А потом я подошел к семейным портретам на стене – их было десятка два. И среди них я заметил изображение старика. Он сидел у окна библиотеки с книгой в руках, а рядом с ним стояла ваза с цветами. Лицо его показалось мне знакомым. Это был отец Эдвард Харингтон!
Я услышал, как открылась дверь. Селия подошла и остановилась за моей спиной. На ней была черная туника и серая шерстяная накидка. Волосы она вытирала белым полотенцем.
– Что здесь написано? – спросил я, указывая на слова под изображением отца Харингтона.
Селия придвинулась ближе и прочитала:
– «Человек, не знающий прошлого, не имеет мудрости». Это мой далекий предок по материнской линии.
– Что с ним произошло?
– Он был ректором собора и тратил все свое время на добрые дела ради бедных. Он способствовал открытию всех железных дорог в нашей стране.
– Благослови Господь отца Харингтона!
– Вы знаете его имя?
– Он был хорошим человеком – лучшим из всех, – сказал я, рассматривая изображения.
На одном из них я узнал сестру викария. Точнее на двух: на одном она была изображена с братом в молодости, на другом – уже в старости. Женщина лет семидесяти держала на руках младенца, а маленький ребенок стоял рядом с ней.
– Вот откуда ваш характер, – сказал я, указывая на изображения. – От Мэри Джорджианы.
– Джон! – изумленно воскликнула Селия. – Откуда вы их знаете?
Я извиняющимся жестом поднял руку.
– Нет, нет, мистрис Селия! Я не хотел вас тревожить. Простите! Простите меня!
– Откуда вы их знаете?
На ее лице был страх, а я не знал, что ответить.
– Скажите же мне!
– Я встречался с ними. В их доме.
– Но это невозможно!
– Я гостил в их доме в Саутернее. А утром, когда я проснулся, дом лежал в руинах. Виной всему кресты в небе, клянусь!
Селия готова была закричать, но сдержалась и ничего не сказала.
– Ваш дальний родственник был очень добр ко мне. – Я опустил взгляд на свою одежду. – Это его одежда.
– Наверное, вы сильно стукнулись головой.
– Я не виноват, мистрис Селия. Отец Харингтон сказал, чтобы я не пытался утопиться. Он показал мне свою библиотеку и свои книги, и картины в гостиной. Там была одна: всадник совершал прыжок над глубоким ущельем…
– Нет! Эта картина висит в доме моих родителей, в Корнуолле!