Какой-то блестящий предмет, какая-то рука. Белая манжета халата. Внутри все воет, обернутое в боль-боль-боль. Боль выкручивает суставы, боль ломится во все уголки тела, ее трясет, как… Как.
Моя EVA мстит мне за неудовлетворенное любопытство.
— Дайте мне обезболивающего.
Резь в груди — та, что сорвала вход в личность Кэт, — это ерунда. Это безделица: я слишком привыкла к боли. Но на грани двух «я» я становлюсь капризной неженкой: меня все отвлекает, все раздражает, все уводит в сторону.
Это неприятно. Особенно ответная реакция обманутой опухоли.
— Подождите, доктор Акаги.
Икари-кун прекратил жевать губу и отлип от стены.
«Он не пытался мне помочь, когда я упала». Почему? И почему я об этом думаю?
— Что конкретно надо… Сделать? — спросил он. Его взгляд застыл где-то между мной и Акаги. Взгляд впился в пустоту.
— Надо найти в ее личности отпечаток АТ-поля Ангела.
— Как?
— Проникнуть в ее личность, разумеется.
— Как Ангел?
— В некотором роде.
Словно шуршала-скрипела сухая галька. Икари-младший и Акаги обменивались репликами, которые много значили для них обоих. Доктору он не понравился.
«Как Ангел», — вдруг поняла я. Икари-кун видел, как я изменяюсь, подходя к Кэт. Он видел — и даже не понял, что я упала: для него во всем мире осталось только откровение.
— Икари, проводник — не Ангел.
В глазах Синдзи стоял туман. Туман человека, который на примерах разучивал параграфы «Специальных процедур». И потому вдогонку словам я отправила взгляд. «Мы слабее, чем они, — пыталась сказать я. — Мы никогда не станем сверхлюдьми. Ты же помнишь, что EVA — это болезнь? Помнишь, Икари-кун?».
Я много чего пыталась сказать, а он просто кивнул, и я поняла, что зря старалась.
— Что именно я должен сделать?
— Ты помнишь, как убил Ангела? — спросила доктор Акаги.
Он замер, а потом коротко мотнул головой.
— Ладно, несущественно. Тогда просто подойди к ней и смотри, пока не почувствуешь… — Акаги запнулась. — Ну, в общем, тебе будет понятно. А что именно ты чувствуешь, ты потом прочитаешь в «СПС».
— Я не понял, но пусть будет так, — глухо сказал Икари-кун и посмотрел на меня. — Что мне там искать?
— Цвет. Яркий синий цвет — это след Ангела.
— Значит, я сделаю то, о чем потом прочитаю, — спокойно сказал Икари-кун, — окажусь неизвестно где, и мне там придется искать синий цвет. Верно?
— Поиронизируешь потом, — скрипнула Акаги. — Быстрее, если не хочешь оказаться в просыпающейся вселенной.
Я пыталась представить этот набор слов со стороны, и получалось все плохо. Для меня это были образы — яркие, пережитые уже образы, полные ощущений.
Например, синий цвет — это когда анфилада серых комнат заканчивается пронзительным осенним небом. Когда ты всем естеством чувствуешь, что это конец, что это след чужого, такой же явный, как отпечатки обуви у разбитого окна, как отпечаток пальца в пятне крови. Икари, тебе повезло. Тебе не надо пробиваться сквозь синеву, чтобы найти оставившего этот след, найти цепь между поглощенным человеком и пробуждающимся нечеловеком. Не в этот раз. Сегодня хватит просто запомнить цвет — его переливы, оттенки, образные рисунки.
Персонапрессивный удар — это когда ты ввинчиваешь себя под веко другого, когда стена чужого разума бросается тебе навстречу. Разум торопится создать бездну ассоциаций, чтобы передать тебе непонятное: струи песка, колонны упругого дыма, всплески пламени… А ты идешь сквозь это все, и все тяжелее давит в голове EVA — ключ и наездник, защита и погонщик.
Пробуждающаяся вселенная — это когда ты застреваешь между шестеренками чужой сущности. Личность идет пластами, рушится и ломается, строится заново. Там водовороты и целые течения из острых игл. Там самый настоящий ужас, в сравнении с которым убить ребенка — это сущая безделица.
Это — мои образы, и они никак не помогут Икари-куну.
Когда я открыла глаза, над спящей Кэт остался только призрак — только информационная оболочка. Дым и пепел, сохраняющие общие очертания Икари Синдзи.
— Терпеть не могу это зрелище, — вздохнула Акаги, вертя в руках сигарету. Она виновато посмотрела на меня и спрятала белую палочку в карман.
Комната гудела. Приборы, упрятанные в стены, считали напряженность полей в медкабинете, и я чувствовала, как подрагивают пальцы главы научного отдела: женщина предвкушала небольшой сольный этюд на клавиатуре своего терминала.
Гул и свечение медкабинета, колеблющееся марево в форме человека и доктор Акаги, которой хочется курить и курить нельзя — все это было нереально. Методический семинар — реально. Звонок — реально. То, что завтра мне входить в класс, — тоже. И запах столовой, и сломанный сливной бачок в доме, и несданный отчет.
А это все — нет.
— Редкостный засранец этот директорский сынок.
— Он меня заменил.
— Да-а? — протянула Акаги, явно думая о чем-то своем.
— Уже второй раз.
В кармане халата Акаги пискнул наладонник.
— Что, прости? — отозвалась женщина почти минуту спустя. — Тут, понимаешь, какие-то интересные данные, я пойду…
Я покачала головой. Моей реакции не требовалось: Акаги уже шла к себе, на ходу выдергивая из кармана магнитный ключ. Ключ за что-то там зацепился.
— Доктор Акаги, — окликнула я.
— М?
Рассеянный взгляд человека, который уже мыслями где-то далеко. Знакомый взгляд. Ей не понравился Икари-кун, но пока он был здесь, доктор была совсем другой. Ну, а сейчас — сейчас здесь я и только я.
— Почему вы поставили карантинный щит?
— А, это… — женщина нахмурилась, и я даже из другого конца комнаты ощутила укол страха. Ее страха. — Я, понимаешь, почему-то вдруг представила, что тут этот Ангел. Который действует, как человек. Как маньяк.
Она пожевала губу и снова посмотрела на свой планшет. Потом снова на меня.
— Я пойду. И извини еще раз. Ну, за… — она поднесла два пальца к губам, и я кивнула. Что тут еще сказать.
Пискнул замок, Акаги ушла. Тахта была холодная, и тонкая подушка, больше похожая на кусок ткани, светилась белым. Я села, положила подушку себе на колени и принялась ждать.
До того, как дымно-пепельный силуэт снова наполнится плотью, оставалось несколько минут.
— Это… Это! Нить, и я словно внутри нити, а потом получилось так, как если бы отдельные жгутики внутри нитки расплелись, и я…
Синдзи задумался и вместо продолжения рассказа вернулся к тарелке. Вторая порция каши и тушеного мяса исчезала с пугающей скоростью.
— Потише, пожалуйста, — напомнила я ему в сорок шестой раз.
Он кивнул, прожевал и снова открыл рот. Рассказ о приключениях по ту сторону личности Кэт Новак затягивался. У Икари-куна оказалась фотографическая память и впечатляющий словарный запас. Он с легкостью расправлялся даже со сложнейшими ассоциациями, и я в первые же десять минут поняла, что завидую.
В столовой постоянно приходилось напоминать ему, что нужно вести себя тише, что есть учителя, которым не положено знать такие подробности, что есть ученики. Что его, в конце концов, отпустили ненадолго перекусить, а потом он должен вернуться и прочитать «Специальные процедуры содержания». «А у вас нет аудиокниги?» — вспомнила я насмешливый вопрос и хмурый ответный взгляд Акаги. Я понимала доктора: вернувшийся из чужого микрокосма Икари-кун получил сильнейший удар эйфории.
Поэтому когда женщина, глядя на меня, кивнула вслед уходящему сыну директора, я уже была готова к продолжению роли наставницы.
А вот к своей зависти — нет.
И спать снова хочется.
Ряды столов вокруг, огромные окна, невыветривающийся запах еды. Я сидела, сложив руки перед собой, и слушала — добавить мне было нечего, да и не нужно было добавлять. Некоторые моменты его рассказа вызывали противное пугающее чувство. Словно Икари читал мои мысли, посещал интернет-страницы в той же последовательности, что и я. Будто его кто-то впустил не в микрокосм Кэт Новак, а в мой микрокосм.
«Мы похожи. Просто нужно это принять и успокоиться».
— О, братюнь!
Я подняла голову. У столика стоял Судзухара и весело улыбался Икари-куну.
— Тодзи, привет.
— Как оно, ребра не болят после вчерашнего?
Синдзи покосился на меня и улыбнулся:
— Да нет, нормально.
— Славно подурковали, ага? — крякнул Тодзи, упирая руки в бока. Икари кивнул, дернув уголком рта. Видимо, слова «нормально» и «славно» все-таки не были точными.
— Да, это. Там такая потеха была, когда вас двоих вызвали. Майю натянули безо всякого вазелина. Замдиректора была особенно горяча. Куда это вас с Аянами-тян тягали-то хоть? — поинтересовался Судзухара, подмигивая мне.
«Он заелся», — подумала я, изучая пятнышко соуса на воротнике спортивной куртки. Судузухара Тодзи был невероятным грязнулей. Я перехватила вопросительный взгляд Икари и поняла, что со списком допусков он тоже не ознакомился.
Поэтому просто качнула головой.
— Да так, — неопределенно ответил Синдзи. — Медобследования. Анализы пришли.
— Ну, бухать-то тебе можно? — спросил Судзухара.
— Э, в общем, да, конечно…
— Ну и славно! А ей?
Икари-кун еще недоуменно смотрел на меня, когда столик накрыл зычный хохот физрука:
— Ладно, вы это, как это? Общайтесь! Хы-хах! А я пойду… Э, Пьетро, а ну, иди сюда!..
Свистком Судзухара пользовался в любых обстоятельствах. Дальше был громкий разговор о пропусках с второклассником, потом требования объяснительной… В любом случае, после его ухода в столовой стало намного тише.
— Аянами, вы живете отдельно из-за проблем с легкими, да?
Можно кивнуть. Именно так и указано в официальных документах.
— Метастаз?
Вопрос был как скальпель.
— Да, но дело не в нем.
Икари-кун почему-то смутился, замолчал, и мне даже стало интересно. Интересно, что еще он спросит. Синдзи поковырял палочками в тарелке и все же поднял взгляд:
— Аянами, почему вы так разговариваете? Вы ведь на уроках не такая, верно?