Кадр. Кадр. И еще один. Я сложила панораму на двадцать третьей секунде.
На сороковой мой пульс сравнялся с пульсом часового механизма. Стало легче.
За семь секунд до удара я увидела лицо Икари-куна по ту сторону Ангела. Он смотрел как человек, как на человека. Он был не готов, но ему так легче.
«— …нам что, танцевать, чтобы он ничего не заподозрил?
— Не напрягайся так, Икари. Рей, родная, покажи ему пару па.
— Простите, доктор Акаги, но…
— Успокойся. Проводник в „мертвой зоне“ Ангела. Пока не попытается атаковать».
Ноль.
Идем, Икари-кун. Пара легких па. Я тоже очень боюсь.
<Впервые я поцеловалась в пятнадцать лет.
Он лежал в соседней палате, и он умирал. Я точно знала, когда ему ставят капельницы. Между тремя и тремя тридцатью он плавал на грани сна и яви.
«Он не поймет, реально ли происходящее».
Четвертая стадия, из лекарств — только морфин. Верхняя ступень опиатной лестницы.
«Привязаться не успею».
Он сидел у окна. Я видела только левую руку под ящиком инфузионного насоса и громаду света, который рушился на меня из окна.
«Не хочу, чтобы меня перевели в палату с таким окном».
Я закрыла глаза, представляя палату. Восемь шагов. Мне нужно обойти кресло и сесть ему на руки, постаравшись не задеть прооперированный живот. У него должны быть сухие губы морфиниста — значит, мне нужно их увлажнить.
Первое касание языка будет отвратительным. Не стошнить, следить, чтобы не вырвало его. Я знала, что положу ладонь ему на шею, под ухо. Я знала, что его слюна будет отдавать химией. Я знала, что будет противно.
Я знала все о предстоящем первом поцелуе.
Я ошиблась>.
<…Я пытался влезть в брюки, не снимая кроссовки — глупая затея получилась. Мигала лампа, а в углу сопел Кейти. Плюс один класс. Плюс десять килограмм веса и пятьдесят процентов французской крови. Плюс я ткнул ему в спину средний палец, когда Ублюдок хотел переехать меня на велосипеде.
Плюс при полной спортплощадке.
Плюс, плюс. Один сплошной, одуряющий минус.
— Ахо втюрилась в тебя.
Я кивнул. Кроссовок прочно застрял в брючине. Ахо?..
— Ты или скотина, или не пацан, Синдзи.
Здоровенный, черт. Я смотрел в его поросячьи глаза, думал о переодевании, о гудящей неонке и о том, что Ахо красивая. Тупая, наглая и красивая. Откуда Кейти знает? Какое ему сраное дело? Почему я так туплю, почему он не треснет меня?
Я смотрел перед собой, а Ублюдок дошнуровал свои кроссовки и ушел.
«Ахо меня любит», — подумал я, дергая намертво застрявшую штанину. Послышался треск.
Блядь, Кейти, лучше бы ты меня ударил>.
Я не знаю, что увидел Икари-кун, поняла я.
На лицо падали теплые капли, и, облизав губы, я ощутила соль. С низкого неба сеялся пот. Зал развлекательного комплекса изменился: крыша, стены, пол — все стало изъеденным, старым. Больным. Больным, как человек, — не как строение. Огромное помещение, как и секундами ранее, наполняли силуэты. Застывшие статуи танцоров светились. В их грудных клетках теплились лампы.
Ангел не исчез — он просто был вокруг.
Я стояла среди бугристых окаменевших фигур. Ритм вспышек замедлился в несколько раз. Самого стробоскопа я нигде не видела. Игра еще не началась: Ангел был оглушен, он молчал, и нигде не было видно Икари-куна.
Зато у меня появилось время. Редкий и могущественный союзник.
Я прикрыла глаза, и под веками была чернота. Мне не нужны картины, не нужны воспоминания, чтобы втиснуть в микрокосм Ангела свои фигуры. Меня беспокоит отсутствие Икари-куна, но я точно знаю, что он прошел: я что-то видела, не уверена, что.
…Раздевалка, застарелый запах спорта и седьмого пота. Кроссовок в брючине. Меня, к сожалению, любят…
Это была я. Незнакомый опыт, но это была я.
Я открыла глаза, чувствуя плечо. Плечи.
Между статуями танцоров появилось еще много я. Рей, Рей, Рей, Рей… Я теряла из виду их — себя — рассеянных в заболевшем зале, среди теплых светящихся статуй. Сколько их? Никогда не считала.
Много. Скучно. Некогда.
Одна «я» коснулась статуи, и она стала облаком жирного пепла. Облако постояло и струйкой втянулось в дырявую крышу зала. Я решилась: десятки рук потянулись к подсвеченным фигурам. Дым и пепел встали столбами, тягучие вспышки моргнули, и стало просторнее.
Плиты пола крошились под ногами. Я шла среди десятков меня самой и думала только о том, почему здесь кожаные юбки, почему — куртки. Почему высокие ботинки даже, но нет контактных линз. Я шла, ловя алые взгляды, я заглядывала в нескончаемые зеркала. «Бывает», — решила я. Ночные рубашки бывали, чаще — серый костюм. Теперь вот кожа — хруст, странный запах. Разное бывало, но красные глаза неизменны.
Когда первая статуя танцора вернулась из-под изъеденной крыши, я поняла, что хватит. Игра начиналась.
Я поняла, что слышу что-то: шепот, шорох звуков, музыки, нот игры. EVA отвечала, и я ощутила, как сводит лицо — лица. Мир менялся. Кусок стены встопорщился, стал гроздью дыбящегося металла. В металл прорастали ветви, и их бесцветье меня не обманывало.
Иногда синий — это суть, а не спектр.
Я занимала центр — свет, зону, охваченную вспышками несуществующего стробоскопа. Ангел пока что копил свой свет, не спешил его расходовать. Он еще сделает ход, сломает мою игру, мой рисунок. Сегодня я могу не думать об эндшпиле, потому что каким бы ни был Ангел, он получил двойной удар.
Статуи шевельнулись, и одна соткалась из пепла прямо рядом со мной. Соткалась и исчезла, едва ощутив касания нескольких рук.
Слабый пробный камень.
EVA дрожала, боль перешла на какой-то высший уровень, затопила меня всю. Танцоры были настоящими игровыми фигурами: не шевелились, не гнулись, не шагали. Микрокосм сам двигал их, искривляя мою ткань светотени.
Это был странный Ангел, который играл тенью.
Я касалась фигур, возвращая их в дым, а дым — в израненный потолок. Плотные, теплые, тяжелые танцоры — как они танцевали? — их было много, и мои касания все чаще становились ударами.
Шепот. Ноты. Слова.
Микрокосм не поддавался, я задумалась — и потеряла себя. Обрывки кожи, кровавый пар. EVA вздрогнула, когда меня стало меньше, а я едва не впустила внутрь боль гибнущего тела.
<Кто ты? >
Он давил, он спрашивал, и я знала — что. Он хотел включить меня в свой мир, понять и включить.
«Всегда будь не такой».
Буду, Икари-сан, подумала я, и вспыхнул свет. Я ломала структуру светотени, я навязывалась, обращая происходящее в негатив. Огромный ангар был наполнен серыми тенями с угольями вместо сердец, черными тенями с алыми глазами. Стены поросли голубыми ветвями, крыша рушилась и истончалась, и над нею, за нею уже просматривался новорожденный зрачок.
Ангел выделял себя, вырастал из человеческого разума, и я только помогала ему создавать перегной, уничтожая последние образы из прошлого. «У нее были белые ноги и черные шортики. Наверное, кожаные». Я остановилась, обхватила все тени, до каких смогла дотянуться.
Горячий камень, нагретая смола. И запах духов — почему-то духов.
Обнимая игровые фигуры, я изо всех сил думала о девушке. О той, которая любила музыку, которая танцевала, как богиня, к которой сбегались все, которой освобождали танцпол. Я лгала, давая пищу гибнущему человеку.
Я испарялась, отдавала все больше себя, все больше человеческого.
Зрачок дрогнул, сузился и потемнел.
<Что ты делаешь? >
Образы из прошлой, почти пережеванной жизни. Жизнь возражала мне, доказывала, что я не права. Я видела бесконечные, опустошенные коридоры, объединяющие живые пока воспоминания. «Это не танцы! Это дрыганье!» — завтрак в полутемной квартире — коктейльная вечеринка — машина, в которой пахнет плотью и спермой — сон о другой планете — «Я же сказала, что не буду курить!»
Я отстранилась, осталось очень мало меня. Ангел затих, оказавшись один на один с искалеченным лабиринтом напоенной памяти. Девушка стала союзником, она не хотела умирать, отдавать себя, она не хотела становиться сверхчеловеком, и ей было безумно страшно.
Воспоминания, «что со мной?», огрызки несовершенной воли — я видела это все изнутри, все это — и одновременно многое другое. Зал стал ветвями, плиты под ногами дрожали в агонии. Остались Ангел, я и девушка.
Сколько раз я надеялась, что нас действительно трое?
Ангел разорвал огромный призрак своего человека и мгновенно поглотил. Крик умирающего сознания, вопль падающего в бездну был громче моей глухоты. Я не успевала за изменениями, мне остался только эндшпиль — что может быть легче, чем убить новорожденного младенца?
Я осталась одна. Мир стал алым, ослепительно-невинным алым, и в тишине я услышала первый удар сердца. Наверное, так получилось бы, если бы вместо соборного колокола кто-то ударил в сам собор.
Удар. Удар.
Слабость. Я очень слаба, почти невесома, меня трясет от каждого удара и нужно передохнуть. Я опустилась на серую плиту, глядя на свои колени. Боль трясла за плечи, подталкивала к действиям, но это подождет.
Над головой расцветал сад. Ветви рождали новые деревья, каких-то циклопических паразитов. Весь основной спектр, море оттенков, никакой симметрии — вот что там росло. Цветы взрывались, выпускали облачка слизи и лепестки. В глазах зарябило от новых слов, от незнакомых языков. Ангел рождал сам себя, рождал новые знаковые системы, а я сидела у его подножия, между слабостью и болью, и это тошнотворное великолепие…
Я видела торчащие в нем клинки.
Сколько раз я воображала себя рыцарем? Сколько раз я позволяла вьюнкам оплести меня?
Гибкие плети, цветущие словами и неслышимой сегодня музыкой были уже близко, с небес новорожденного мира спускались клейкие нити. Пахло сывороткой и немного — перегретым камнем.
«Хватит», — решила я и протянула руку за первым клинком.
Порыв ветра коснулся моего лица, и нити взорвались облаками. Я повернулась, чтобы увидеть крушение сада. Новый мир обнажал иглы, в его вершинах шевелилось что-то грозное, вернулась холодная синева — и все впустую.