— Привет, Рей!
Это Хикари — значит, достаточно просто пойти медленнее.
— Привет.
— Снова?
Я кивнула. Подразумевалось, что такой простой вопрос — это участие.
— Может, тебя подменить?
«Подменить» — самое отвратительное слово из ряда синонимов. Легкое. Игривое. «Что-мне-стоит». Да, «подменить» — это значит «заменить», значит «помочь». Я все понимаю, но мне не нравится это слово. Должно быть, все дело в трости.
— Рей?
— Не стоит.
— Но ты же только вернулась, тебе трудно, и ты…
Трудно — слушать. Не охота даже представлять, откуда такое рвение. Больно думать.
— Я. Я же не мертва.
Дальше я пошла одна. Где-то позади осталось немного меньше симпатии ко мне, немного больше недоумения.
«Трость, — думала я, — это все трость». А еще это — сон, который так и не переварил пока суматошную поездку. Это — ватная боль в непослушных коленях, колючая боль между висками.
Это… Это я.
В классе еще было тихо: ученики только-только сходились на урок после физкультуры. Те немногие, кто уже вернулись, замолчали и встали. «Я пришла до звонка. Задолго до звонка».
— Добрый день. Садитесь, пожалуйста.
Они смотрели на мою трость: удивленно, в открытую, исподтишка — и все неподдельно, по-взрослому. Раздражающе. Я не хотела думать дальше, я просто хотела урок, чтобы прозвенел звонок и — чтобы все получилось.
А еще я знала, что нужно сказать что-то. Какая-то новая странная потребность, застрявшее в груди желание заполнить неучтенные минуты. Я дышала, стараясь не тревожить это желание. Оно болело между ребрами при каждом вдохе — больной метастаз.
«Да, — решила я, — именно так». Метастаз боя с Ангелом. Метастаз контакта с личностью Икари-куна. Я знала это ощущение — пускай оно всегда было другим. Но всегда был класс, был урок, и всегда немного иная я.
Я осмотрела кабинет. Монохромные тени были разбавлены слегка звенящими оттенками, и это было интересно. Нюансы лиц, цвета кожи, глаз, след помады в уголке рта Кирилла, паста на воротничке Мари — я видела это все, не выпуская из поля зрения рисунок светотени.
Боль колотилась, где положено, пульсировала болезненная жилка на виске, а я уже точно знала, что хочу этот урок, что трость не помеха, я уже знала, как сковать ассоциациями тему урока, мою подпорку и учеников — в одну цепь, в одну сеть, воедино.
Детей становилось все больше, и когда перед глазами кульминацией распустился яркий взрыв звонка, я ощущала себя струной.
Я встала и оперлась на трость обеими руками — перед собой, точно в узле игры света.
— Здравствуйте. Это — медицинская трость. То, что вы видите, — символ. Боль, замедление, трудность, травма… Что еще?
— Вы упали, Аянами-сенсей?
— Падение. Тоже верная ассоциация. Очень хорошо, Барбара.
Похвалить, не позволять им свести к личному, не обращать внимания на болезненный интерес, на боль, на колючую вату в коленях…
— Еще?
— Старость…
Фол. И, как следствие, смешки. И это я тоже пропущу.
— Тоже верно. А еще — стук, страх, вежливость. И… Насмешки.
Я ушла в тень — влево — и немного громче, чем нужно, поставила трость на пол. Класс затих.
— Символ бесконечен. Мы никогда не можем быть уверены, что понимаем его правильно. И рассмеяться — не худший вариант понимания. Прежде, чем мы пойдем дальше, расскажите, как понимал символ Малларме?
Тишина. Пауза — всего лишь пара секунд, пока они поймут: это простая проверка домашнего задания.
— Понимал ли он его правильно? Или даже так: понимал ли Малларме, что он выпускает в мир?
Они разочарованы — как обычно. Всегда есть разрыв в ткани урока, но сегодняшний мне ни капли не интересен. Я знаю еще много способов использовать свою трость. Свой метастаз. Свою яркость восприятия.
Это… Это тоже я. Не по учебнику.
<Марш в медкабинет, глупая девчонка! >
Так закончился мой урок — за четырнадцать минут до звонка. СМС жгло мне руку, даже когда я вышла из класса, оставив за дверью гомон, сломанную светотень и деловитого куратора. Меня слегка покачивало после яркости и увлеченности уроком. За коридорными окнами снова шел дождь, и у финишной линии стоял физрук в тяжелом армейском плаще с капюшоном.
«„Всепогодный“ кросс. Ждет отставших».
Я присмотрелась: ручейки стекали со складок ткани, с руки, в которой Судзухара держал секундомер. Он был весь в дожде, с головы до погруженных в грязь ног. Я не видела дальнего края стадиона: только сплошную крадущуюся дымку. Не видела неба: Тодзи Судзухара будто подпирал собой сочащийся сывороткой белесый столб — сыра, творога, клейковины.
Мне стало не по себе, и я отошла от окна. Ассоциации с раскрывающимся микрокосмом были даже здесь. Пустые коридоры («ее память»), приглушенные голоса («ее школа»), серая взвесь за окном (в такой день ей сообщили, что она может вернуться в университет: так же лежал блеклый свет, неверно билось сердце…).
Что-то не работало. Никак не удавалось до конца покинуть последнее сражение.
Я расковала цепочку подобий только у дверей кабинета доктора Акаги.
— …еще раз отравитесь, Муэль, мой антидот из ушей закапает.
Крохотный замбезиец из 2-D с поклоном шмыгнул мимо меня, а я сама натолкнулась на взгляд Акаги. Майя сидела за дальним столом и что-то вносила в онлайн базу медчасти. Оглянувшись, она украдкой показала, что все плохо и мне конец.
— Ага, вот она ты, — сказала доктор. — Представляешь, третий раз попадает. Выкуривает по четыре сигареты подряд — и ко мне.
— Контрольные работы?
— Нет, милая. Просто идиот, — улыбнулась Акаги. — Кстати, об идиотах… Ну-ка, сядь, ногу на ногу.
Я подчинилась, и Рицко-сан немедленно ткнула пальцем мне под колено. Она не признавала молотков.
— Это что за уровень рефлексов? Другую ногу… Нет, это просто фантастика! Ты скоро в коляску сядешь с таким отношением к себе!
Теперь хмурилась и Майя. Акаги Рицко смотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде было обещание: длинные утренние побудки, когда ногам приходится помогать руками, утомительные процедуры нейростимуляции, тесты, снова процедуры.
Я видела этот взгляд и помнила то, что после.
— Нужно посмотреть, как ведет себя EVA, — сказала Акаги и поднялась. — Завтра МРТ. Майя, сходи в СБ за разрешением, ладно?
— Да, семпай.
Стук каблучков Ибуки, стук магнитов в томографическом цилиндре — и давящее ощущение паники, когда нечто у меня в голове понимает: за ним следят, его изучают.
— Иди за мной.
Я подняла взгляд. Едва за Майей закрылась дверь, Акаги быстро пошла в другую сторону — в свой лабиринт медицинской части. Я петляла между приборами в полиэтиленовых чехлах, видя только полы ее халата.
— Акаги-сан?
— Нам надо поговорить, — не останавливаясь, ответила она. — Наедине.
«Наедине». Это было неожиданно, но я подчинилась. Зуд в коленях стал невыносимым и выплеснулся прочь вместе с болью — в затылок Рицко-сан.
— Холодно, — светски пожаловалась Акаги. — Почему в межсезонье вечной такой скотский холод, а?
Голос был повсюду. Он лился извне в это пространство, я то ли слышала его, то ли видела пламенеющие буквы. То ли, то ли. Порой синестезия — это очень удобно.
Она шла, я продолжала идти за ней, только все неуловимо изменилось: я большей частью была внутри нее. Потому что меня пригласили на разговор, который не должен попасть в Службу безопасности.
— Я не знаю, Акаги-сан, — ответила я там, снаружи.
Мне нужно что-то найти. Что-то, что хотела показать доктор. Она не может ничего сказать напрямую, для диалога нужна еще одна EVA. Я осматривалась. Зачехленные приборы стали льдинами, в потолке зияли коридоры, ведущие к разным источникам света, а стены расходились гранями.
Пространственное мышление доктора Акаги неизменно впечатляло меня. Потому что можно создать самый причудливый дворец, но очень сложно видеть иначе привычное, обыденное, приевшееся.
Глыба льда справа треснула, и, пока в хрупкой реальности мы молча прошли мимо, я остановилась — здесь, у колючих обломков замерзшей памяти. Лед обжигал. Я почти ощутила, как от усилия ломаются пальцы, но панцирь вдруг лопнул сам.
На экране обыкновенного лэптопа началось воспроизведение записи — по кадрам.
Снимали на очень хорошую специальную камеру — больше пятидесяти кадров в секунду. В дрожащем свето-мраке, в месиве тел я видела себя, Ангела и Икари. Мы сближались — медленно, рывками. Воспроизведение переживавало и смаковало каждую картинку, каждый отдельный снимок.
Я почти не двигалась, Икари почти не двигался. Движения людей изчезали в шевелении картинки. А Ангел по-прежнему оставался за гранью восприятия — размазанный, рвущийся, готовый погрузить реальность в себя.
Кульминация: мы столкнулись. Акаги сказала, что прошло семь десятых секунды, — и я смотрела сорок кадров пустоты среди судорог дискотеки, среди танца в смоле. Пустота закончилась просто и быстро: кадром ранее ничего не было, а на следующей картинке уже лежала я, лежал Икари-кун, и остальное я помнила.
Плохо.
Потому что я не увидела ничего. Акаги могла показать эту запись и без персонапрессивного контакта: моих полномочий хватает, ее полномочий хватает. И Рицко-сан не пришлось бы продавливать виски сквозь спазм губ — потом, когда все кончится.
«— Рей. Ты смотрела что-то еще? Кроме нашей… Темы?
— Нет.
— Точно?
— Да.
Глоток.
— Тогда почему я ненавижу тебя?»
Я смотрела эту запись снова: кадр, еще один, еще одна пятидесятая секунды. Текло время, становилось все больнее удерживаться вот так — растянутым мостом между собой и Акаги.
Кадр, кадр.
Я нашла это на излете последних секунд — так странно, так понятно, так банально.
— Я не знаю, что с этим делать, — сказала Акаги.
Ее лица я не видела, хотя уже целиком вернулась в реальность. Очень хотелось прилечь. Рицко-сан, полагаю, еще сильнее.