«У тебя потрясающее сердце, дорогая моя. Даже не верится, что это моторчик раковой больной», — сказала Акаги три года назад. Я попыталась сесть в кровати, карабкаясь по неизменным ступеням: слабость, муть в глазах, иголки боли за височными костями.
— Вот умница, очнулась, — сказала доктор Акаги. — Давай, снимай датчики.
Я сунула руку в разрез больничной рубашки и отлепила от груди две присоски. Еще один провод заканчивался пластырем под ключицей.
— И его, и его, — кивнула Рицко-сан. — Я на всякий случай легкие прослушала. Ты хорошо дышала, как во сне, как ребенок.
Она положила на прикроватную тумбочку лоток и отошла к столу, так и не поставив уколы. Я следила за ней: странный голос, странные жесты. Акаги бедром зацепила раковину, и листок назначений вытащила из настольного зажима не с первой попытки. Я принюхалась, прозревая: в палате пахло спиртом — но не медицинским.
— Вы пили?
— Я? Не-ет! — отмахнулась Рицко-сан и принялась писать. В кресло она так и не села.
Я потерла пальцами ладони: потно. Липко. Призраки исчезли, при поворотах головы больше не тошнило. За окном тени ветвей обмахивали фонарь, в палате пахло ложью и неправильным спиртом.
— Из-за Карин Яничек? — спросила я.
Акаги-сан подняла взгляд и нахмурилась:
— Из-за кого? А-а, ты имеешь в виду последнего Ангела?
Она выпрямилась, отложила ручку. Потерла пальцы, точно ища воображаемую сигарету.
— Я имею в виду Карин.
— Так она же и была Ангелом, — сказала Акаги. Она не могла найти себе места: пыталась устроиться на банкетке у двери, потом — опереться на стол. Доктор много двигалась, но совсем немного — со смыслом.
— Нет. Кто идентифицировал синий код? Икари? — мне вдруг стало холодно, но я все же продолжила: — Или Нагиса?
— Нет, родная моя, — покачала головой Акаги. — Сигнал поступил от СБ. Наверное, кто-то из медиумов. Но что тебе…
— Произошло убийство. Карин не была Ангелом.
— Погоди, что ты…
— Я говорила с ней. Она — медиум. Хороший, хотя и странный.
«— Мама хотела, чтобы я стала шеф-поваром. А папа сказал, что женщины шеф-поварами не бывают.
— А ты хотела?..
— Я? Они оба не знали, чего хочется мне. Не спрашивали».
— Погоди, — снова сказала Акаги. — Не Ангел? Ты уверена?
Я промолчала: в моей уверенности теперь не было смысла.
— День, когда прибыл Икари, — сказал Рицко-сан задумчиво, — в тот день ты пропустила Ангела. Ты сама рассказывала, что еле разглядела его. Когда уже знала, кто это. Помнишь?
Она вдруг улыбнулась и продолжила:
— А какой день был, правда? Противный такой, и мальчик этот директорский — тоже гад. И что тебя потянула так на него? Хоть на второй раз он ради тебя постарался?
Виски, подумала я. Скотч. Мне было противно.
— Доктор Акаги-сан. Мне надо узнать, кто определил Карин как Ангела.
— А? Зачем?
— Я так хочу.
Рицко-сан встала, пошатнулась и пошла к дверям. Свет мигнул: Акаги пощелкала выключателем. Тьма — свет. Снова тьма. Мне стало нехорошо, ладоням — совсем потно.
— Ты дурочка, Рей. Плюнь на это все. Плюнь, ладно? У тебя метастаз в правом легком и… Плохая гистология костей.
Свет — тьма. Свет — тьма. Ритм грохотом отзывался в ушах.
Тьма — свет. «Метастаз, — подумала я отстраненно. — Сколько раз я уже умирала?»
— Со дня на день начнутся новые боли, — сказала Акаги из темноты. В ее голосе было мокро. — Я перевожу тебя на симеотонин.
— Зачем?
— Просто так. До конца.
Она вышла, оставив свет включенным.
Я оперлась на стену, обхватила колени руками. Доктор Акаги так и не свыклась с мыслью о моей смертности. «Плюнь на это все», — вспомнила я и, увидев на стуле свою сложенную одежду, потянула рубашку через голову.
«Извините, доктор, — думала я, берясь за белье. — Нет. Просто — нет».
Я открыла дверь «Финансово-экономического отдела» и посмотрела на дежурного.
— Аянами-сан? Доброй ночи.
Он часто дежурил за стеклом в приемной. Или я запоминала только его — невзрачного, обычного, серого. Или их было несколько — невзрачных, обычных… Я потерла висок.
— Доброй ночи. Я хочу поговорить с офицером, принявшим рапорт о синем коде.
Дежурный кивнул и опустил руку под стол. Зашипел привод замка, запирая входную дверь — дверь с табличкой «Финансово-экономический отдел».
— Одну минуточку, Аянами-сан, — отозвался дежурный и развернул к себе терминал. — Присядьте, будьте добры.
Я кивнула, но к креслам не пошла. В приемной всегда стоял запах лазерной печати — густой, насыщенный, как, наверное, в типографии. За внутренней дверью находился серверный зал и рабочие посты группы слежения. За серверным — кабинеты отделов. Были еще лестницы вверх, вниз, и везде стояли принтеры.
Но печатью пахло только в приёмной.
— Проходите, Аянами-сан, — сказал дежурный, не отрывая взгляда от экрана. Внутренняя дверь щелкнула и приоткрылась. — Кадзи-сан ждет вас.
Наверное, мне стоило удивиться.
Я прошла через серверную, не видя никого.
«Ты умрешь».
«Карин умерла».
Свет — тьма. Свет — тьма. Мне казалось, что я готова ко всему: я с детства слышала только сроки — год, три года, потом как-то было даже четыре месяца. Сначала я не понимала, о чем они все говорят, потом — понимала. В сущности, разницы не было никакой. До сегодня. До Акаги, напившейся настолько, что она не смогла сделать укол. До мечты — симеотониновый рай на всю оставшуюся жизнь.
И я даже не спросила, сколько ее осталось — жизни.
Я шла по помещениям службы безопасности не потому, что Карин Яничек убили, — вот что было противно. Я шла, чтобы убить свой страх.
— Садитесь, Аянами.
Кадзи смотрелся нелепо в кресле начальника СБ — в садовничьем комбинезоне, положив немытые руки поверх бумаг и целой россыпи флэшек. «Никогда не видела столько флэшек», — подумала я. На ухе инспектора все еще висела гроздь устройства связи.
— Спасибо.
Кресло посетителя было обычным: никаких неудобств — но их додумывало воображение. Как и боль в груди. В полной тишине кабинета я, казалось, ослепла. Все краски сгладились, все переходили друг в друга без резких граней. Кажется, за спиной у Кадзи-сана стоял стеллаж во всю стену. Или просто много полок.
Мерцал компьютер на столе, но я не слышала даже искристого шепота кулеров.
— Дежурный доложил о цели вашего прихода, — сказал глава СБ, и я сощурилась от воображаемой вспышки его голоса. — Могу я знать цель вашей цели?
— Карин убили, — сказала я. — Она не была Ангелом.
Кадзи кивнул и сложил руки перед собой — как ученик на парте.
— Это я уже слышал. Однако она была опознана как Ангел.
— Кем?
— Это профессиональная гордость?
Я промолчала. Я не понимала его вопроса.
Резидент концерна подобрал флэшку, посмотрел на меня сквозь ее прозрачный корпус. Его локти по-прежнему впивались в стол.
— Аянами-сан, будем откровенны. Я понимаю, что задет ваш профессионализм. Ваша честь, в конце концов. Вы ведь изучали ее два с половиной года, так?
«Я ее учила», — подумала я, но промолчала.
— Так, — подтвердил Кадзи-сан. — Даже хуже: в туалете вы провели с Яничек сорок три минуты с лишним наедине и ни в чем ее не заподозрили…
— Я определила ее как медиума, — вмешалась я. Мне не нравилось, как горели мои щеки. Мне не нравилось, что я оправдываюсь.
— Будем откровенны, это все равно что ничего, — Кадзи показал мне раскрытые ладони.
«Куда он дел флэшку?»
— Кто определил ее статус?
— Статус Ангела? А какое это имеет значение?
— Этот человек ошибся.
Я подумала о Каору, о его хищной улыбке, когда он разрывал Карин на части, и мысленно добавила: «Или сознательно солгал».
— Нет, — коротко ответил Кадзи.
— Вы не можете знать наверняка.
Он улыбнулся:
— Я сижу в этом кабинете потому, что это моя работа — знать наверняка.
Мне становилось все хуже: Кадзи паясничал и выводил меня — над пустой могилой Карин. Я поднесла руку к горлу и принялась считать: «Раз — Ангел Тысячи фонарей. Два — Ангел, бывший Юми Мичиро. Три — Ангел, бывший Куртом Мак-Венделлом. Четыре — Ангел, бывший Мартой Ковалевской…» На четырнадцати мне стало легче.
— Кадзи-сан, кто. Определил. Карин. Как Ангела?
— Вы злитесь, и именно поэтому вы ничего не узнаете, — ответил он. Инспектор пропустил лишние паузы, пропустил немой обмен взглядами. Ему все было безразлично.
Казалось, мы разговариваем в сетевом чате.
— Вы умираете, Аянами-сан. Вы ищете, на ком сорваться, — вдруг сказал Кадзи. — Мне страшно даже сидеть в одном помещении с вами, но… Мне вас жалко, Аянами-сан.
«Страшно? Жалко?» Я сглотнула.
Кадзи открыл тумбу стола и достал оттуда бутылку, потом — два больших стакана. Я не видела цвет жидкости. «Толстое дно, низкие края — для виски», — вертелось в голове. Все пьют виски, теперь и мне нальют.
— Акаги уверяла, что вы не боитесь смерти, — сказал инспектор, наливая напиток. — Что вам все равно. Я тоже знаю, что вы солдат… Нет, не поправляйте меня! Вы солдат, да, но, будем откровенны, вы боитесь.
Он говорил обо мне с Рицко-сан, я не собиралась его поправлять, я не знала, что я чувствую, и только снова был неправильный запах спирта. Не больничный — не запах из детства, не запах боли.
Запах взрослой пьяной жизни.
— Пейте, — сказал Кадзи, подвигая мне стакан. — Да пейте же!
Он почти кричал на меня с горькой улыбкой. И я взяла стакан.
— Опухоль, — сказал Кадзи-сан, поднимая стекло. В свете экрана жидкость казалась зеленой. — Химиотерапия. Опыты.
Он вбивал в меня гвозди — не в крышку гроба — в меня.
— Снова опыты. И, будто этого мало, — Каору Нагиса… Да выпейте вы!
Я вздрогнула и проглотила виски. Меня затошнило — от огня в горле, от болезненного взгляда небритого садовника.
— Вам разрешили стать учительницей — как вы и хотели, но только для того, чтобы вы убивали…