За окном облака мчались по синему небу, под деревьями таял снег. Красиво отсюда, а там, внизу, — слякоть и сырой ветер.
И снова затягивало горизонт, и так тепло думалось у батареи.
Я — Ангел.
И еще один Ангел ведет урок, но появись в классе третий — где-нибудь между мной и Икари — и мы его убьем. По форме, с лицензией и документами.
— Аянами… Как вы?
Я кивнула и посмотрела на Синдзи. Он, не глядя на меня, опрашивал Сьюзи Марш, но что-то в классе изменилось: какой-то муар, туман плыл между рядами, и в нем угадывались движения травы под ветром. Сквозь стены я видела городскую окраину и ряды частных усадеб.
Мне было тепло, легко и уютно. Он коснулся меня, я — его, и нам не понадобилось стоять рядом.
Икари-кун опрашивал Сьюзи Марш, одновременно следил за мной и светился синим. Это выглядело как аура из нитей, которые таяли на концах.
Это выглядело красиво. Это выглядело невозможно, потому что был параграф двадцать седьмой СПС — правдивый параграф, — и я не должна видеть Икари. Но класс гудел, класс переливался цветами, а у доски стояла синева.
И она была красива.
Икари Синдзи красив и испуган. Наверное, все дело в том, как сейчас выгляжу я. И в том, что у него не было ночи откровений.
— Почему, Аянами?
Он менялся. В синеве проявлялось все больше горького фиолета, я чувствовала его боль и страх. Он закрывался, от него веяло ледяным вихрем. Глупо даже пытаться его удержать — под симеотониом, после бессонной ночи.
— Аянами, почему вы так… прекрасны?!
Не успею ничего сказать, подумала я.
Жаль.
16: Две судьбы
Класс таял.
Окна выпадали вниз, но не успевали долететь до земли: тоже таяли. И дымной взвесью уходила в небо доска, и дверь сперва стала стеной, а потом, как и все стены — пылью. Дети пока еще существовали, они висели в серости — плотные, вязкие, целые — и они до сих пор сохраняли личности.
Икари-куну не было дела до лицеистов: он целил в меня.
Больше не было травы и городской окраины — не было хрупкого мира, мира нашего прикосновения. Было поле боя. Был вопрос «почему?»
И я очень хотела ответить и — что удивительно — выжить.
«Я — это я». И мне нужно выиграть время. Пусть немного: ровно столько, сколько нужно, чтобы ответить на проклятое «почему». Я открыла глаза — десятки пар глаз. Я сделала шаг в сторону — каждая я. Я закружилась, и закружился фиолетовый вихрь.
Не умею. Не знаю, как надо, значит, буду как всегда. Как с Ангелом.
Я подставлялась, отдавала одну себя за другой в надежде зацепиться за Икари-куна — и не чувствовала отклика: вихрь глотал меня, причиняя новую и новую боль, новую и новую, все более сильную. «Он убивает и себя», — поняла я.
«Это бессмысленно», — решила я и опустилась на колено.
Даже если я его удержу, даже если смогу ответить так, чтобы Икари-кун понял. Даже если все получится, я его потеряю, потому что Синдзи убивал не только меня — он и сам отправлялся вслед за мной.
Поэтому я опустилась на колено и подставила вихрю лицо.
«Я впервые сдалась Ангелу», — подумала я.
И, кажется, умерла.
Он стоял над горизонтом, как гора — белый, не похожий ни на что. Одинокий.
— Он одинокий, — сказала девочка.
Икари Гендо кивнул. Они сидели на склоне холма, склон убегал вниз, склон убегал вверх, перерезанный оставленными траншеями. А к ногам Ангела — или вернее сказать «к подножию»? — жался город. Там улицами кипел молочный туман, а дома стояли как попало. Девочка присмотрелась: дома тоже кипели и даже двигались.
Девочка наблюдала, потому что ее так учили.
Шипела трава, в небе стоял гул, а сзади на девочку и Икари Гендо накатывалась заунывная нота — накатывалась и смолкала, а потом снова оживала, пытаясь до них достать. Нота была настырной, небо — безумно-синим, а Ангел просто стоял, словно не зная, что ему делать.
— Доедай, — сказал Икари Гендо. Девочка кивнула и взяла надкушенный бутерброд. Бутерброд нагрелся и пропах травой.
Заунывная нота, шипение травы — и шелест оберточной бумаги. Ее край Икари Гендо придавил биноклем.
— Где-то там Юй, — сказал он.
Девочка промолчала. Хотя и не знала, кто такая Юй и что она делает «там».
От скрежета рации у девочки в глазах зарябило, и что-то скользко шевельнулась в голове.
— Профессор Икари, — заскрипел динамик. — Профессор Икари, ответьте! Это полковник…
Икари Гендо протянул руку и выключил рацию, потом повернулся к девочке и пояснил:
— Я и так знаю.
Девочка не поняла его, но снова промолчала. Снова приходила боль, она была уже громче шипения травы, но еще пока тише настырной ноты. Девочка жевала и терпела, Икари Гендо молчал, а город у ангельских ног — или все же подножия — кипел туманом.
И все изменилось.
Над ними вдруг стало дымно, громко, и девочка вскрикнула от боли в глазах, от боли в ушах, просто от боли. Город вскипел с новой силой — огнем, а потом и дымом. Ангел начал меняться, но как — она рассмотреть не успела. Толчок швырнул ее лицом в землю. «Бутерброд», — подумала девочка и увидела вспышку. Даже сквозь землю и уж тем более — сквозь веки. В глубине холма как будто бы ударил колокол, потом все задрожало, и девочка уже не слышала своего крика. Больно было ей, земле — и Ангелу.
Ангелу — недолго.
Девочка привстала, опираясь на ломкие руки. В голове было даже не больно — пусто, и она смогла сесть на колени. Коленки выпачкались в соке травы.
Ни города, ни Ангела не было: на их месте возвышался другой гигант — уродливый, огненно-черный и яркий. Его подножие раздувалось куполом, а вершина пачкала безумно-синее небо, которое вдруг выгорело до белизны.
В ушах у девочки звенело, она оглянулась. Икари Гендо стоял, стиснув кулаки, испачканный землей и травой. «Гори», — прочитала девочка по его губам. И снова: «Гори». И еще раз. И еще.
Гори, гори, гори, гори…
Ей стало больно: Икари Гендо схватил ее за плечи и подтащил к себе:
— Обещай мне! Обещай, слышишь?!
Она не мигая смотрела ему в лицо. Она обещала — что бы от нее ни требовалось, потому что Икари Гендо плакал.
— Обещай, что ты вырастешь человеком! Обещай!
И только сейчас до холма докатился крик.
В нем утонуло все: и трава, и слезы профессора Икари, и слабый скрип рации — и тихий шепот первой и последней клятвы Аянами Рей.
Звонок был настырным и злым, он трепал меня, как забытую под ветром стирку.
Я сидела в том же классе, держала ладонями лоб, а локтями — парту. Парта расплывалась, танцевала. Я прокусила язык, и во рту было кислое железо. Виделись тени учеников, слышались тени их голосов: дети собирались. Они выходили из класса, который мы разрушили вдвоем.
Я подняла голову. Последние лицеисты покидали кабинет: все меньше чудом уцелевших «я» оставалось между мной и Икари-куном. Стукнула дверь, и гомон перемены стал тише.
— Я дал им эссе, — сказал Синдзи и расцепил пальцы. Посмотрел на них и снова сложил ладони перед лицом. — Какой идиот ввел в программу «Лесного царя»?
Он боялся и говорил: ради службы безопасности, ради страха передо мной, ради страха перед самим собой. Икари-кун получил свое откровение, поняла я. Он дрожал на грани истерики, но не спешил за грань.
Я решила не вставать. Разговор через пустой класс получался странным, но альтернативой было падение, так что я осталась сидеть за партой.
«Сидеть — не падать. Сидеть — не падать…»
— Видимо, все дело в антифашистском пафосе, — сказала я.
Говорить: не больше, но и не меньше, чем обычно. Говорить, общаться, разбирать урок. Он смотрит на меня и видит — не пойму как. Я вижу его как человека, как Ангела, который меня пожалел. И мы оба заложники ситуации, мы оба понимаем, что нельзя молчать.
«Ну же», — поторопила его я. Синдзи молчал, вытирая край планшета, и его пальцы дрожали.
— Это понятно, но у Турнье много замусоренных тем, — вздохнул Икари-кун и пошевелил пальцами в воздухе: — Педофилия, знаете ли, природа сверхчеловека… Текст явно для читателя, который будет такие вещи рассматривать без привкуса медиа-клише…
Дверь открылась, и я почувствовала лед на горле.
— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказала Мари Илластриэс. — Are you alright? Мне послышалось что-то странное на уроке, и я решила к вам заглянуть.
«Что-то настолько странное, — подумала я, — что ты решила заглянуть сюда. Не в СБ. Странное, но не опасное?» Мари щурилась, блестела очками, она переводила взгляд с Синдзи на меня, с меня на Синдзи — быстро-быстро. Ее что-то заинтересовало: я видела, как дрожат крылья тонкого носа, видела дымку румянца на щеках.
— Смеялись много? — предположил Икари и встал. Он не отнимал рук от крышки стола, но встал.
— Maybe, — вежливо улыбнулась Илластриэс. — Но раз все в порядке — все в порядке.
Она сейчас видит два «ложноположительных» сияния — каково это? И почему она не уходит, почему так внимательна? Что-то привлекло ее к нам. Я собирала записи, перечеркнутые тенью рамы, я думала о том, что мнительность — это хорошо, а паранойя — плохо.
Я не должна была искать причины, почему медиум зашел к нам — в класс, где только что взорвались два Ангела, взорвались — и погасли. Я не должна была думать об этом. А должна была — следить за предательскими пальцами, за губами, схваченными судорогой, за надтреснутой речью.
И за Синдзи.
— Что ж, — сказала Мари. — Я к своим. У вас мел на волосах, Икари. При-по-ро-шило. Here.
Она потрепала свою челку и, улыбаясь, помахала ладошкой: «Bye!» — а потом снова закрылась дверь. Я вздрогнула: показалось, что Мари мне подмигнула напоследок. Синдзи, сложив планшет и конспекты в портфель, пошел ко мне. Он двигался, пересекая тени рам и блеклые области света. Икари-кун касался спинок стульев — походя, небрежно. Крепко хватая их пальцами.
— Нам надо поговорить, Аянами.
Я кивнула. Я молчала: страшная усталость шла из меня горлом.