Мне снова не хотелось ее слышать, съеденное взялось камнем в желудке, и во рту поселился гнилой привкус. «Яд. Яд, яд, яд, яд-яд-яд…» — говорил исступленный шепот, он был глуп, но я его слышала, и это было очень плохо.
— О-кей, — протянула Аска. Краем глаза я видела, что она сидит за кухонным столом и выстукивает указательным пальцем какие-то узоры на его поверхности.
Шипение воды, липкий страх, вспотевший живот — и предчувствие боли, щекотное покалывание в голове. Я знала, как можно это прекратить: всего один укол.
Всего один.
На полтора часа раньше.
«Симеотониновая акселерация». Я еще помнила эти слова — к счастью, — и мне еще хотелось немного пожить.
— Осторожно, — предупредила Аска. — Там полка на соплях.
Ей вторило эхо и бледные вспышки — призраки на дверцах посудного шкафа. Я мотнула головой: с первого раза вставить тарелку в сушку не получилось. Со второго раза я покачнулась и раздавила ее о мойку.
Одновременно со вскриком Аски.
— Раззява, — сказала Ленгли, помогая мне сесть. — Давай. Позади тебя шкафчик, смелее облокачивайся.
Тук. Тук. Тук. В руке поселился болезненный пульс, и я постаралась поднять ее, чтобы посмотреть.
— Что там? — спросила Аска.
«Так близко», — подумала я. У Аски была матовая кожа с крохотными оспинками на висках. И она снова съела помаду.
— Кажется, я порезалась, — сказала я.
— Да, так и есть. Пробила ладонь. Где аптечка?
Я кивнула на зал, и она умчалась. Здоровой рукой я провела по лбу: испарина. По полу были разбросаны осколки, один даже запутался в халате.
— Ну, крупные сосуды и сухожилия не задеты, так что без кройки и шитья обойдемся.
Голос отливал бронзой. Холодные руки взяли мое запястье, и я следила, как шипит баллончик с антисептиком, как щурится видимый мне глаз Ленгли. Бинт, прикосновения — и холодные пальцы, и горячее дыхание на коже руки.
— Кошмар, сколько крови, — процедила она, рассматривая рану. — Какое у тебя протромбиновое время?
Я молчала. Кровь уже останавливалась.
— Второй комплект посуды тебе точно бы не повредил. Тебе нужен кто-то рядом, Аянами. Кто-то, кто перевяжет тебя.
Бинт ложился ровно и в меру туго, рана отзывалась болью на движения Аски.
— Ты, конечно, можешь жить в медблоке… Или выписать себе Майю, но это не дело, — Ленгли осмотрела результат своей работы, но руку не отпускала. Ее пальцы нагревались.
«Я теплее ее».
— Вот скажи мне, что ты последнее сделаешь, когда поймешь, что вот оно — все, совсем все?
«Она не сказала — „поймешь, что смерть за плечом“».
Аска смотрела на меня, расстояние было неловким, и она все еще держала мою руку. Кожа под бинтом, около бинта — да вся рука до локтя уже горела огнем.
— А-я-на-ми.
— Да?
— Что ты сделаешь последним?
— Сдам полномочия модератора, — ответила я и уточнила: — На форуме.
Она нахмурилась:
— Это шутка?
— Нет. Да.
В кухне стало тихо. Аска серьезно смотрела мне в глаза, я ждала, когда утихнут боль и жар, и казалось: вот оно — оправдание, чтобы раньше поставить укол. Потом Ленгли наклонилась и поцеловала бинт — на тыльной стороне моей ладони.
— Что… Что ты делаешь?
— Ничего. Говорят, так заживает быстрее, — ответила она и поднялась. — Вставай, идем пить чай.
Только сейчас я поняла, что слышу свисток чайника.
— Ерунда какая-то.
Аска старательно принюхивалась к пару, и я все надеялась, что она поймет этот аромат: белый чай и немного бергамота — совсем немного, чтобы раздразнить обоняние. Завитки пара убаюкивали, хотелось немного вздремнуть, потому что уже наступило завтра, потому что темы для разговора становились все более пустячными.
— М-м, на вкус лучше, чем казалось.
Я моргнула: Ленгли отпила из чашки и жмурилась. Она держала ее за ручку всеми пальцами, и только указательному не нашлось места под завитком — от этого казалось, что Аска держит пистолет.
— Я рада.
— А Синдзи понравилось?
— Понравилось.
Она улыбнулась и снова поднесла чашку к губам.
— Мы такой диалог пропускаем — м-м-м — замечательный! — сказала она. Верхняя губа у нее блестела от пара. — «Как ты догадалась, что я ему предлагала этот чай?» — «Коробка открытая, но едва початая. Ты угощала гостя» — «Возможно, это была Майя» — «Ибуки предпочитает желтый или зеленый чаи»… Что?
Я смотрела, как она дурачится, и не понимала ее. Где-то произошла ошибка, что-то не так. Почему она такая? Какая она должна быть? Почему она все время…
Другая?
— Не напрягайся так, — посоветовала Аска. — Я всего лишь хочу сказать, что с тобой просто. И весело…
«Я подпустила его к тебе».
— …с другой стороны, мужчинам такое не нравится. Им страшно, когда их не просто видят насквозь, но и сообщают об этом в лоб.
«Я всех вижу насквозь. Кроме тебя».
— Так что не упусти Синдзи. Он уникум, — сказала Аска и цокнула языком. — А то в этом лицее тебя за женщину держат только некоторые ученики. Ну и Акаги вспоминает, когда ты садишься в гинекологическое кресло.
— И Нагиса, — сказала я, глядя ей в глаза.
«Игра? Издевка? Что она скажет?»
— И Каору, — согласилась Аска. — Но там другое.
«Другое… Другое». Пульс в раненной руке стал ударами. Аска посмотрела на меня и вздохнула:
— Аянами. Давай загрузим тебе надпочечники в другой раз? Успокойся, у тебя адреналин скоро из ушей закапает.
Она издевается. Ее тон — стального цвета, уже не бронзовый, но я понимала, что она обходит тему. Уклоняется. Прячется.
Извиняется.
— Я спокойна.
— Укол?
— Да. Уже пора.
— Ай-кью — это пустые цифры.
— Пустые значения, — наставительно исправила Ленгли, не оборачиваясь. — Согласна, у них даже размерности нет. Но ты же не станешь спорить, что за интеллектом стоит много большее?
Не стану. Я хочу спать, но Аска копается в моем компьютере и философствует. Я подтянула подушку выше и села. Экран монитора был далеко, я видела только меняющиеся цвета и движение, когда Ленгли скроллила страницы.
— Что например?
— Уважение — причем, заметь, взаимное. Понимание. Отношения.
— Отношения строятся между разными людьми.
— Ай, перестань! Тогда выписывай меня из людей, потому что, заводя парня, я чувствую себя зоофилкой.
«У нее отношения с работой», — подумала я. Под одеялом рядом с рукой лежал телефон, и мне хотелось написать что-нибудь Икари-куну: разглагольствования Аски странно на меня действовали. А еще я хотела планшет, чтобы лежа под одеялом открывать браузер, смотреть новые фото, смотреть, как меняются времена года у других людей — по всему миру.
Даже странно, что я не подумала об этом раньше.
Завтра закажу себе планшет, решила я. Я знала, что потрачу полдня на изучение предмета, на выяснение того, какая функция мне нужна, а какая — нет. «Можно проще. Можно попросить Синдзи помочь с выбором».
Завтра — то, которое уже сегодня, — обретало смысл, и мне это нравилось: и «завтра», и «смысл».
— Ты там или спи уже, или давай разговаривать, — потребовала Аска, и я увидела на мониторе экран выключения системы. — А то лежишь и улыбаешься. Ну-ка, руки из-под одеяла!
— Твой идеал — Каору, — сказала я.
— Что?
То, Ленгли. Ты его не предскажешь, не изучишь. Он всегда тебя удивит, всегда найдет ключ — даже если ты выдернешь замок из-под его носа. Тебе только и останется: успевать, успевать, успевать.
Мы молчали, потом она встала.
— Ты прямо как дура, — рассмеялась Аска. — Я ведь просила тебя: без экстраполяций. Давай так: в полседьмого на Большом перекрестке. Я тебе кое-что покажу.
Я кивнула, и она пошла обуваться. Потом щелкнула дверь, и я осталась одна. Я поставила будильник — на семь двадцать, подвинула ближе к кровати поднос с набранным шприцем. Мыслей было мало: вечер был пустым, и пусть я не понимала, как, но Ленгли получала нужную ей информацию. Мне было интересно, я устала от общения и убеждала себя не верить в ложь.
В темноте звуки стали ярче, они оживали на потолке дрожью, которую я не видела при свете, они создавали новые углы там, где их не было. Комната разгоралась все заметнее: звуков не стало больше, просто я стала вслушиваться в мнимую тишину.
«Пусто. Тихо».
Я подняла над лицом забинтованную ладонь. Не могу рассмотреть, поняла я. Где-то в темноте был бинт, была рана, которую коснулась губами Аска Ленгли. Я подумала и вытянула телефон. Вспышка экрана была оглушительной, но я переставила будильник на шесть.
«Новое сообщение» — «Добавить номер».
<Спокойной ночи>.
Я подержала руку над меню «Отправить», а потом поменяла точку на запятую.
<Спокойной ночи, Синдзи>.
Утром ветви парка стали стеклом.
На земле остался ночной снег, а влагу на деревьях схватило блестящей корой. Мне хотелось спать, при вдохах тянуло в груди, но я осматривалась. Вокруг лежали не схваченные кадры, и я почти жалела, что не взяла фотоаппарат. Оставалось только думать о том, что нет солнца, что нужна высокая светочувствительность, и почти наверняка снимки получились бы зернистые. Но шепчущая ночная темнота, схваченная кустами, но черные ветки, облитые стеклом, но брусчатка, на которую так больно будет падать, — это выглядело мрачно, волнующе.
Красиво.
Я осторожно дышала, зимнее пальто непривычно оттягивало плечи.
И очень хотелось спать. И еще было спокойствие.
Две главные парковые аллеи встретились под космами обледенелых ив, и я почти сразу увидела Ленгли. Она бегала: кроссовки, шорты, майка. Она помахала мне, забегая на перекресток с малой тропинки.
— Привет. Погодка — говно, — объявила Ленгли. — Самое утро, чтобы кому-нибудь нагадить.
Она вытягивала из ушей пуговицы наушников, снимала со спины рюкзак.
Она была недовольна, но казалась выспавшейся.
— Что ты хотела показать?