— Сейчас идем уже.
Ленгли набросила рюкзак на одно плечо и показала:
— Нам вон туда.
Лицей оживал, и меня тоже покидал сон. Я почти видела перед собой дверную ручку, видела класс. Мне хотелось представлять, какая сегодня светотень в знакомых кабинетах, получится ли дискуссия, удастся ли что-нибудь новое. В лицее будет Икари, и все будет хорошо.
— Что с лицом? — поинтересовалась Аска.
— Ничего.
— Думаешь о Синдзи? Или о работе?
Я вспомнила о новом сообщении и кивнула. Аска рассмеялась. Ее смех почти сразу исчез в путанице обледенелых ветвей, словно в «тихой» комнате. Застывший парк берег тишину, экономил свет, он был прекрасен, и будь еще немного солнца — и я бы вернулась за камерой.
— Сюда.
Мы стояли перед входом в учительское общежитие.
— Что ты хочешь показать? — повторила я.
— Увидишь.
— Аска, Рей! Утречко!
Я оглянулась. На турнике у северного крыла висел Тодзи: одной рукой он держался за перекладину, а другой махал нам.
— Обезьяна-кун, — сказала мне Аска и помахала Тодзи в ответ. — Но дерется неплохо и честно. Он мне нравится: бывший коллега, как-никак. «Долг, честь, отчизна» и все такое прочее.
— Он хороший учитель.
— Хороший, — согласилась Ленгли, открывая дверь общежития. — И, вопреки расхожему мнению, не тискает своих учениц.
В холле пахло сном и ночными посиделками: пахло отсыревшими пепельницами, пСтом пополам с одеколонами, пахло неправильным спиртом и несвежим дыханием.
— У Линды вчера народ хорошо гудел, — сказала Ленгли, жестом указывая на лестницу. — День рождения, наверное.
«Скорее, поминки». Я не могла отделаться от ощущения страха, от ощущения предчувствия. Все вокруг будто готовились к чему-то: выпивая, отрицая, просто пытаясь делать вид, что все хорошо. И если в учительских кабинетах это отступало — перед детьми, перед стопками бланков и стопками тестов, — то здесь…
Здесь было очень плохо.
— Сюда.
Стены недавно красили, но они все равно выглядели старо. Влага старила панели, и свет ярких ламп звучал неправильно, молодо. Мне было интересно, что за всеми этими дверями. На дверных табличках мелькали знакомые имена, почему-то хотелось зайти, хотелось увидеть чужие разворошенные постели.
«Здесь все интересные», — сказала Аска, и я поняла, что не могу ничего добавить. Почему Макото так не любит курящих учеников? Что за жизнь у Мари? Как Мана смотрит на себя в зеркало, как она красится?
— Нам сюда.
Я увидела дверную табличку и застыла. Снова был холодный пол, который больно впивался в лопатки, снова дергался потолок, снова, снова…
— Нет, подожди.
— Да ну сейчас уже.
Она открыла дверь — как к себе домой. Оттуда хлынул свет, и я стиснула рукоять трости. Я услышала вскрик — вскрик девушки — и свет перестал что-то означать.
Элли сидела на кровати, прикрыв руками грудь. Она успела надеть только один чулок и не успела расчесаться. Ангел во мне слышал ее страх даже сквозь густую пелену симеотонина. Она боялась, и ей было стыдно.
— Что вы здесь… Мисс Аянами?
Она смотрела на меня, я — на нее, и я не знала, как поступить.
Зато знала Ленгли.
— Оделась и п’шла вон, — прошипела Аска. — Где?
— В д-душе…
— Момент, — сказала Ленгли и исчезла.
Квартира была небольшой, бил свет — сквозь прорванные тучи, сквозь окно — и мы остались вдвоем, и это было хуже, чем боль.
— Он… Обижал тебя?
— Нет, что вы, — она рассмеялась. Звонко, заливисто.
Она рассмеялась. Она рассказывала, какой он хороший, как много знает, как ей нравится с ним.
«Не ее мысли», — поняла я. Импринт чужой воли — как знакомо, как отвратительно. Как мелко. И еще одно: это ведь я побоялась что-то сказать, когда он пригласил ее поговорить в столовой.
— Замолчи, — попросила я. — Пожалуйста, замолчи.
— Нет, вы не посмеете, слышите, не смейте жаловаться на Каору, не смейте…
Она закрыла глаза и плакала. Я положила руку на ее щеку, и слеза стекла в ложбинку между большим и указательным пальцами. Чужая слеза жгла, как кипящее масло, а Элли все плакала, а я — нет.
Когда сзади послышались шаги, глаза Элли были пусты, мои виски звенели, а руки будто сковало утренним льдом. Солнце падало на почти высохшие слезы лицеистки, внутри нее горели пожары, и я знала, что могла бы осторожнее, точнее, нежнее.
Я могла войти в ее память с мягкой тряпкой, но вошла с огнем: чтобы навсегда, чтобы наверняка.
«Поспи. Просто и без снов».
— О, и ты здесь!
— Ну-ка, сядь.
Страаааах…
«Надо обернуться», — подумала я и вдруг поняла, что хочу этого.
Ленгли усадила Каору за стол, развернула стул и оседлала его — точно напротив. Солнце вызолачивало мокрые волосы Нагисы, капли на его халате. Солнце било ему в лицо, но он, щурясь, смотрел только на меня. «Он хуже видит левым глазом. На две диоптрии», — вспомнила я.
— Доигрываешь в мои игрушки? — спросил Каору.
— Сюда смотри.
Ленгли вытащила из рюкзака длинный пистолет и положила его на стол, а рядом — блистер таблеток.
— Что это? — Каору улыбался мне. Честно, ярко и открыто, а у меня за спиной спала Элли.
Я ждала ответа Аски и повторяла как заклинание: «цианистый калий, цианистый калий, цианистый калий…»
— Нитроглицерин.
— А, — сказал Каору и впервые посмотрел на Ленгли. — А за что?
— За все хорошее.
Она тоже улыбалась: брезгливо и снисходительно, а ладонь ее лежала на рукоятке пистолета.
У Нагисы за ухом мыльная пена, разглядела я. Трость подрагивала у меня в руке, и я чувствовала: еще немного, еще несколько слов, обращенных ко мне, и я рассыплю трость в пыль.
Для начала — трость.
Каору покачал головой и с треском вынул таблетку, положил ее на язык.
— Воды можно?
— Так жуй.
Он дернул челюстью и принялся жевать: медленно, как рептилия. Аска гладила тремя пальцами ребристую рукоятку оружия и не отводила глаз от лица Каору. Сцена была гадкой, как комок блевотины, их взгляды хотелось отмыть, хотелось отмыть себя, хотелось…
Каору глотнул.
— ВсК.
— Нет. Не всК, — ответила Аска. — Следующую.
— Следующую, — протянул Нагиса, вертя блистер пальцем. — И сколько всего мне их съесть?
— Все десять штук.
— Но мне же будет больно, — улыбнулся Каору. — О-очень больно.
— У тебя в любом случае заболит. Или голова от нитроглицерина, или кусок руки от карбида молибдена. Жри давай.
Аска подняла пистолет и приставила его к плечу Каору.
— Рей, — позвал он. — И ты что, так это оставишь? Это же для тебя шоу. Сделай что-нибудь.
«Сделай что-нибудь!»
… Каору гладил ее щеки, и с них слезала кожа. Он уже умел контролировать карминную дрожь, а я не умела ничего — только смотреть, только пытаться что-то почувствовать. Девочка умерла, и только тогда он меня отпустил.
«Сделай что-нибудь!»
— Она занята, — любезно сообщила Аска сквозь грохот света, грохот пульса. — Рей думает и приходит к правильным выводам.
— Рей, — прошептал Каору. — Я приду вечером, Рей. Пусть рыжик думает, что она может меня держать. Я приду.
— А ну закрой рот и жри! — прикрикнула Ленгли.
«Это как свист кнута», — поняла я. Мне было холодно, и ремешки бюстгальтера стали острыми от пота.
— …Я приду, — шептал Каору, и я видела только его глаза. — Я приду, мы разогреем саке — сильно разогреем, и когда оно закипит, я волью тебе его…
— Приходи.
Свет померк.
Я подошла к столу и положила на него трость. Алюминий покрылся коркой окалины, ручка сгорела у меня в ладони. Трость изогнулась, как лук, а резиновый набалдашник тяжелыми каплями стекал на пол.
Я вдохнула дым горящей резины, дождалась, пока смрад взорвется болью под переносицей, и повторила:
— Приходи.
18: Цветок ненастья
Я остановилась только у лестницы.
«Плохо как. Совсем плохо».
Плохо было то, что я ушла — нет, сбежала, — оставив там Элли. Плохо было сердцу, и совсем уж плохо — ногам. Я провела перед лицом рукой. За ладонью оставался призрачный след, колени отказывались служить, и кто-то очень умный шептал:
«Ты сама позвала его. И он ведь придет».
— Давай, давай, — сказала Аска. — Вот сюда.
Меня подтолкнули, почти пронесли немного, а потом я присела, ощущая спиной ровную поверхность.
— Молодец, молодец, — приговаривала Ленгли. — Умница.
Она уминала мне плечи, усаживала, подпирала. «Это общежитие, — думала я. — Сейчас коллеги пойдут на первый урок. Нет, нет, не надо мне сидеть».
— Руку дай… — вспыхивали слова. — Нет, черт, шею… Ага, вот так!
Укол. Шепот о том, что Акаги дала ей этот шприц, что все ненадолго станет хорошо, какие-то химические термины… Аска держала руку — ту самую, перебинтованную, и я чувствовала жар. И чувствовала: мне лучше настолько, что я готова спрашивать.
— Он придет?
— Нет.
— Нет?
— Нет, я сказала.
«Нет». Аска смотрела мне в глаза, я видела ее одобрение.
— Он стал таким, чтобы растормошить меня, — сказала я.
«Я знаю», — кивнула Аска.
…А потом ему понравилось. Так иногда бывает, когда сводит с ума боль, а потом — близкий человек, который не становится ближе. Будить можно поцелуем, можно — ударом по голове. В конце концов, заставлять кого-то жить — это уже насилие.
Новая порция наркотика ускоряла меня, свет стал просто светом, звук — звуком.
— Это прошлое, которое над тобой не властно, — сказала Аска и уселась рядом. — Делай, наконец, выводы.
— Почему… Почему тогда я его боюсь?
Она поджала губы и кивнула:
— Глупо не бояться Нагису. Другое дело — смывать мозги в унитаз при одном его виде.
Аска повернулась ко мне:
— Кукла Каору Нагисы существует только вот здесь, — она ткнула пальцем мне в лоб. — В твоей памяти.
«Нет-нет, с Каору нельзя как с тростью! — говорил ее взгляд. — Но и ты не…»
Не — кто? Я не знал