ыл ее с хрустом – «Он не читал этот экземпляр ни разу» – и полистал. Лицо директора, подсвеченное молнией, казалось синим.
«Рассвета сегодня не будет». В груди было тесно.
– Читай.
«Параграф 26, пункт шестой, – прочитала я. – Взаимодействие проводников и медиумов».
Остальное я вспомнила. И о погрешностях совместного применения, и об обязательных поправках, и о «мнимом эффекте лазури». Там упоминались цветовые искажения в других областях спектра, среди которых, конечно, был и синий. Но теперь я уверена, что ни один медиум не видел зеленого, пурпурного или желтого проводника.
(Ты думаешь, Соня? Ты еще способна думать?)
Медиумы видят нас как врагов, но их учат, что это «интерференция». Что это «ложноположительный синий код». Их учат, что синий – это не всегда тот синий.
Карин Яничек видела меня в синей дымке и даже не подозревала, сколь ошибочна ее правота.
– Старк поторопился. Они все помешаны на своих инструкциях, – сказал директор. – Они боятся. А когда боятся – они ошибаются.
Я слушала его. Директор говорил очень много, так не похоже на него – и ему тоже было страшно. Куарэ всегда знал, кто я, и все равно боялся того, что я получила откровение.
– Вы меня позвали, потому что Старк ошибся?
– Да.
– Он не должен был убивать Карин.
Куарэ встал и положил «Процедуры…» на место, поправил соседние книги. Я смотрела ему в спину и без слов понимала, что нет – должен был. Просто мистер Старк сработал грубо.
– Пойми, Соня, – сказал Куарэ, не оборачиваясь, – ее смерть была неминуема. Но просчитавшийся резидент даст тебе время. Пока я буду требовать разбирательств, пока дисциплинарный комитет изучит материалы, ты получишь недели. Может быть, месяц.
Был вопрос – главный и важный. Нет, их было много – тысячи вопросов, и все что-то значили, все были дорожками к неимоверно нужным ответам. Были обидные вопросы, злые и испуганные, я хотела огрызаться, и у меня дрожали руки от бессилия.
Но профессор Куарэ когда-то привел меня в класс с маленькими партами, где мне стало не все равно.
Поэтому я не посмела и спросила умом. Снова.
– Что мешает им убить меня? У меня есть две замены.
– Мой сын не готов.
«Ваш сын умирает», – хотела сказать я, и вдруг услышала отражение:
– Мой сын умирает, Соня. Умирает намного быстрее, чем должно. Он сжигает себя в каждом противостоянии. В последнем обследовании…
Я перестала слышать. Куарэ убивает не только Ангелов – он убивает и себя. Почему так? Не умеет иначе? Или это подсознательное – как плата за то, что он убивает детей? Или подсознание не может убивать? Я вспоминала наш чай в начале третьего ночи. Я думала о ледяном вихре, сминающем Ангела, вспоминала силу, которая – слабость, которая – смерть.
Что будет с Анатолем, когда он узнает, что и сам – Ангел?
– Ваш сын нуждается в опекуне, – услышала я свой голос. – Есть Кристиан.
Директор Куарэ сложил руки перед лицом, и я услышала скрипящий шорох хирургических перчаток.
– Келсо не способен быть опекуном, это известно в «Соул». Я удивлен, что ты о нем заговорила.
…Прихожая, вспышки боли. Хриплое дыхание в такт толчкам.
– Совет директоров может счесть, что я расскажу Куарэ о нашей природе, и тогда…
– Соня. Оставь это мне. Поверь, у тебя будет время, просто позаботься об Анатоле.
Я опустила взгляд. Директор протянул руку через стол, положил перчатку поверх моей ладони.
«У него плохая память», – подумала я, вздрогнув. Хирургический латекс был шершавый и горячий.
«У него крепкие нервы», – предположила я, вспомнив кровавую пыль, которая когда-то брызнула мне в глаза, отрезвляя.
«Или он добр к тебе».
В последний раз, когда Серж Куарэ взял меня за руки, я навсегда лишила его кожи на обеих кистях. Я тогда очень хотела умереть, но жива до сих пор и смотрю, как мелкие капли крови собираются под хирургическими перчатками – моя совесть и мое лекарство от неповиновения.
– Я поняла, директор.
Я видела себя в его очках, ставших почти черными. Директор мог подбодрить меня, мог сказать, что я справлюсь, но это был бы совсем другой человек – человек, не способный вырастить меня.
– Хорошо, Соня.
– Мы… увидимся?
Голос не мог не дрогнуть. Не смог.
– Не знаю, Соня. Но я постараюсь.
– Спасибо.
Он посмотрел на часы и надел пиджак.
– Старк скоро обратит внимание на отключенные средства слежения в кабинете, поэтому уеду я, скорее всего, не сам.
«Его возьмут под стражу за откровенный разговор со мной».
– Ты знаешь, как говорить с СБ? Теперь они будут умнее.
«Да. Они больше не станут давить на долг. Они станут просто давить».
Я кивнула.
– Хорошо.
Вместе с ударом грома облако снега ворвалось в окно. Директор встал и закрыл его.
– До Второго сдвига Ангелы были не сами по себе, – сказал он. – Они были чьи-то. Побудьте Ангелами друг для друга.
– До Второго сдвига Ангелов не было, – ответила я спине Куарэ.
Он вдруг стал поэтом – над моей могилой, над могилой Анатоля. Мне было горько от того, что он сказал все правильно и красиво, и что ему легко говорить…
«Легко ли?»
…И что он назначил меня Ангелом-хранителем сына. Я готова была спросить, помнит ли он, кто назначал ангелов-хранителей, но развить аллегорию мне не дали. В кабинет без стука вошли люди, я узнала Велксниса, узнала громоздкие костюмы Белой группы.
– Господин директор, – поклонился Велкснис. – Совет директоров…
– На столе материалы моей жалобы на резидента «Соул» Матиаса Старка, – прервал его Куарэ, не оборачиваясь. – Благодаря грубым действиям инспектора Соня Витглиц раскрыла свою природу.
Велкснис не смотрел на меня, но я слышала его страх, слышала страх всех, кто вошел с ним. Страх, не способный скрыться даже за вонью термохимического оружия. Они пришли не за директором, нет – поняла я. Они пришли, чтобы узнать, на чьей теперь стороне проводник.
Они говорили что-то о протоколах, я слышала голос высокого и худого оперативника, как из-под густого снега. Мне было… Странно.
Они всегда боялись меня – своего непонятного оружия, – но теперь они как школьники, не выучившие уроки. Они ждут, не зная, кого я назову первым, и повезет ли второму, и уцелеет ли третий.
Я испытывала злую радость, как в классе, который меня достал.
«Они – это люди», – поняла я, вслушавшись в ход своих мыслей. Я – не они.
«Что ж ты так быстро, Соня?»
Радость пропала, но вернулись звуки.
– Всего доброго, мисс Витглиц, – сказал Велкснис, уже стоя в дверях. – Утром за вами зайдут. Во сколько вам будет удобно?
Профессор уже ушел. Я встала.
– Утром мне будет неудобно.
Он смотрел, как я иду к нему, а я впитывала его страх. Мелочное, гадкое чувство – я им наслаждалась.
– Простите?
– У меня назначены процедуры. Потом – занятия. Я зайду к вам во второй половине дня.
Велкснис кивнул и вышел. Я вернулась к столу и вытерла свою чашку мокрой салфеткой. Сложила упаковку салфеток в ящик стола и поправила ручку, которую задела. «Вот так, – приговаривала я про себя. – Вот так».
В приемной было тихо. Я прикрыла дверь в кабинет, подержалась немного за наличник и только потом повернулась.
– Ты не спросила, зачем тебе время.
В кресле Аи сидела Малкольм. Он водила пальцами по экрану своего то ли планшета, то ли телефона, и выглядела встрепано. Жалюзи за ее спиной вспыхивали: фуга грозовой метели всё близилась.
– Ты слышала? – спросила я.
– Ммм… Да, – она погасила экран и скрылась в полумраке. – В том числе, и часть того, что не предназначалось для СБ. Так зачем тебе время?
Я молчала. Оказывается, я забыла дома еще и трость, и стоять было тяжело.
«Ты бы еще голову забыла», – вспомнила я.
Колетт, нянечка из пятого блока никогда не злилась и будто бы все время забывала, что работает с больными. По-моему, ее за это и любили. Колетт помнила нас всех – и долгожителей, и однодневок, и «бессмертных» – таких, как я.
– Вот и его время прошло.
Мимо нас катили кого-то под полиэтиленовым покрывалом. Я остановилась, потому что остановилась станина с моей капельницей. Колетт пропустила санитаров и проводила взглядом каталку. От шелеста колес зарябило в глазах.
Мы идем на процедуры, вспомнила я. Очень важно было помнить.
– Колетт, Соня, вот вы где.
«Мы идем на процедуры…»
– Кто это там? – спросил тот же голос. Голос звучал вслед каталке.
– Мата. Прошло его время.
– «Пришло», Колетт, «пришло». Соня, ты можешь идти быстрее?
Соня – это мне. Это я.
– Да.
Доктор ушел, а Колетт смотрела ему вслед.
– Такой умный, а не может понимать. Пойдем, mon petit. Бабушке тяжело учить ваш язык, но бабушка понимает, что «прошло», а что «пришло». Как время может куда-то «приходить»?..
Шорох колес каталки. Шорох колес станины.
– Время – это просто время.
– Время жизни, что ли? – спросила Джоан.
– Для смертельно больных это много значит.
– А, да. Твое время – это боль, Соня. Что это за время такое? Зачем оно?
Вопрос был семантическим монстром – «зачем время?» Он не укладывался у меня в голове.
– Это жизнь. Антоним смерти.
– Твое дело, – легко согласилась Джоан. – Только смотри какая ерунда: ты больна, но директор, который поднял тему времени, – нет.
Я хотела возразить: Куарэ долго работал со мной, с такими, как я – или не совсем такими. Я знала точно: во многом он думает, как мы, – или хотя бы пытается…
– Что ты имеешь в виду? – спросил мой голос.
– Не знаю. Но этот разговор вне рамок модели директора. Погрешность невелика, но все же.
Джоан встала, и когда прямоугольник окна снова вспыхнул, я не увидела ее силуэта в кресле.