Возбуждаюсь только от одной мысли, что он доставляет себе удовольствие вместе со мной, не используя ничего, кроме моего голоса.
– Тайлер, – хнычу я, раскидывая ноги по сторонам кровати и свешивая ноги с краев.
Телефон падает на грудь, но я продолжаю мастурбировать, играя с клитором и наслаждаясь нарастающим оргазмом и сотрясающей дрожью.
– Да, детка. Кончи для меня, – стонет он.
От звука шлепков по коже глаза все больше закатываются – передо мной встает образ Тайлера на кровати в отеле, обхватившего член руками и доводящего себя до кульминации. Его стоны прорываются сквозь телефонную трубку, смешиваясь с моими, и мы оба достигаем своего апогея.
– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь? – бормочет Тайлер через несколько секунд, задыхаясь от усталости.
– Знаю. И я люблю тебя.
– Ложись спать, Грей. Набери меня утром.
Слышу, как он ходит по комнате.
– Хорошо, – отвечаю я, когда грудь начинает подниматься и опускаться уже с постоянной, равномерной скоростью. Чувствую, как закрываются глаза, как отключается мозг: внезапная усталость берет надо мной верх.
Тихий, хрипловатый голос Тайлера – последнее, что я слышу перед тем, как заснуть:
– Сладких снов, любовь моя.
Глава 30
Тайлер
Стоит мне переступить порог, как в горле появляется ком. Знаю, что должен спешить. Я нужен ей. Медлить нельзя.
Стойкий сигаретный дым почти меня душит, пока стою в полном оцепенении, прилипнув ботинками к испачканному пивом ковру. Уверен, его не чистили с тех пор, как Аллен – мне тогда было четырнадцать – облил его только что открытой «Короной». В тот момент на его лице застыла настолько мерзкая ухмылка, что забыть о ней не получается до сих пор. Он психанул на глазах у мамы, а она в ответ только вздрогнула и обняла руками свое хрупкое тело, одетое в хлипкую форму из закусочной. Не помню, почему он разозлился, но зато помню испуг, вытравленный в морщинах на ее лице. Я не раз пытался забыть этот образ, но, как мне кажется, эта задача невыполнима: уж слишком часто вижу его в кошмарах.
Знакомое кресло по-прежнему стоит у стены напротив, скрывая за рваной тканью несколько дыр размером с кулак. Рядом с ним на полу лежит старая жестянка из-под кофе, до края набитая пеплом, жеваным табаком и, похоже, измельченным белым порошком. Очевидно, что ни мама, ни Аллен так и не научились за собой убирать, что меня ничуть не удивляет. В нашем доме всегда царил полный бардак.
Уже давно сюда не приходил, и плевать, что это дом детства. Да и ради чего? Что может быть настолько важным, чтобы я тащил свою задницу в эти обшарпанные стены и пронзительную тишину?
Мама. Вот кто для меня важен.
Единственная причина, по которой я готов заново пережить все детские травмы, – мама. Я делаю это ради нее. Ради женщины, которая продала бы меня за косячок, будь у нее такая возможность. Даже странно, что она никогда не пыталась обменять меня на наркоту. Хотя откуда мне знать? Может, и пыталась. Возможно, меня просто не сочли удачным товаром.
Уже ехал домой из аэропорта, мечтая поскорее увидеться с Грей, когда позвонила мама. Я ответил и услышал ее крик о помощи. Зря согласился приехать, потому что своими обещаниями лишь укрепляю ее деструктивное поведение: получается, она знает, что я всегда прибегу ее спасать. Но, черт подери, она ведь моя мама. И сколько бы раз она ни выбрасывала меня, как ненужную игрушку, я буду спасать ее от самой себя и от того образа жизни, который она продолжает вести. Нельзя, чтобы все это продолжалось и дальше.
Чувствую, как в барабанных перепонках пульсирует кровь – резкое напоминание тела о том, что пора шевелиться. Сейчас не время вспоминать детство и жалеть себя. Этим можно заниматься и позже, когда буду уверен, что с мамой все в порядке.
– Мама, – зову я в тишине, надеясь, что голос не дрожит от волнения.
Ответа нет. Страх моментально перерастает в панику. Я ускоряю шаг, поднимаюсь по старой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Пожалуйста, пусть все будет хорошо.
Распахнув дверь спальни, бросаюсь внутрь, заглядывая в каждый уголок. Горло сжимается, душит меня страхом, когда не нахожу ее в крошечной комнате.
– Мам? – снова зову я, и на этот раз знаю, что мой голос дрожит. Я это слышу.
Внимание привлекает едва слышный стук, доносящийся из коридора. Быстро перебирая онемевшими ногами, мчусь к закрытой двери ванной. Кулак ударяется о треснувшее дерево и эхом разносится по коридору.
– Мама! Это Тайлер. Открой дверь. – Пока дергаю запертую ручку, слышу стон. – Открой мне дверь, пожалуйста!
Концентрируюсь на звуках тела, скользящего по испачканной плитке, которая, как я знаю, находится прямо за дверью. Чувствую, как сковываются мышцы, а дыхание в горле перехватывает. Впервые в жизни надеюсь, что она просто под кайфом.
– Тайлер. Я не могу… – Голос ее спокоен.
Слышу, как она хлопает ладонью по толстому дереву – или мне так кажется, – отчего пульс учащается, а сердце опускается в пятки. Я провожу трясущейся рукой по лицу. Думай, Тайлер. Думай, мать твою! Нужно открыть эту гребаную дверь.
– Мама, мне нужно, чтобы ты отошла от двери, ладно? Мне придется ее выбить ногой.
Слышу, как тело медленно тащится по полу, как прорывается мучительный кашель, а потом со стороны ванны раздается громкий удар.
Я отступаю на шаг, поднимаю ногу и со всей силы бью в дверь, которая ударяется о стену, разлетаясь вдребезги. И тут меня буквально отвисает челюсть: я наконец-то вижу ее. При виде избитого, покалеченного тела к горлу подступает желчь.
– Мама, – задыхаюсь я. Сердце в груди сжимается в комок.
– Тайлер, – шепчет она окровавленными губами. Из-под опухшего багрового глаза скатывается несколько шальных слезинок. Голова мамы упирается в ванну, оставляя на ней красные пятна, – лишь только поэтому она все еще не упала.
Когда мама снова заходится кашлем, меня накрывает волна необузданной ярости: мой взгляд останавливается на следах от пальцев, обвивающих шею. Я опускаюсь перед ней на колени, обхватываю ладонями разбитое лицо, провожу пальцами по свежим синякам и зажмуриваю глаза.
– Ты что-нибудь принимала? – выдавливаю я вопрос, чуть ли не задыхаясь, и покрепче берусь за ванну свободной рукой, чтобы удержать равновесие.
Она не отвечает. Ее глаза начинают медленно закрываться.
– Черт, мама! Не отключайся! Ты что-нибудь приняла? Ты под кайфом? Нужно отвезти тебя в больницу!
Зрение затуманивается; гнев начинает превращаться в ярость, пронизывая до глубины души. Она в моей груди, во рту, в венах. Такое ощущение, что она заползла мне под кожу и копошится там, как червяк в свежей грязи.
– Я не знаю.
Опускаю голову, делая взволнованный вдох.
– Что случилось? Нужно вызвать «скорую помощь».
Эти слова вызывают незамедлительную реакцию: мама открывает глаза и начинает судорожно мотать головой:
– Нет. Никаких больниц. Никаких полицейских.
Я сужаю глаза:
– Ты под кайфом, избита, и у тебя, возможно, сотрясение мозга. Тебе нужно в больницу.
– В больницу – значит, в полицию, – медленно протягивает она каждое слово.
– И что? Этот ублюдок заслуживает того, чтобы его посадили. Посмотри, что он с тобой сделал!
– Это я его разозлила. Я виновата.
Не веря своим ушам, вскакиваю и отхожу, недоверчиво качая головой.
– Ты, наверное, издеваешься.
Когда мама не отвечает, я достаю телефон.
– Кому ты звонишь?
– Тем, кто не задает вопросов, – бормочу я, поворачиваясь к раковине. – Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть аптечка.
Но она даже не смотрит на меня.
– Точно. Конечно, нет.
Я бегом открываю входную дверь, впуская Брейдена и его отца. Брукс крепко сжимает мне плечо, а потом спешит на второй этаж, не говоря не слова. Да ему и не нужно.
– Все будет хорошо, он о ней позаботится, – утешает Брейден несколько секунд спустя. Только я не понимаю кого – меня или себя.
– Знаю. – С резким выдохом я киваю в сторону кухни.
Брейден следует за мной к столу, где мы и садимся.
– Мне очень жаль, чувак. – В его глазах читается тревога. Я это ценю, но жалеть меня точно не надо.
Опускаю голову, когда к глазам подступают жгучие слезы. Уже не понимаю, что делаю. Просто хочу, чтобы мама была в безопасности. Разве это так плохо? Аллен заблуждается, если думает, что все это сойдет ему с рук. Он покойник.
– Аллен напрочь загадил ей мозги. Мама винит себя в том, что случилось. Я еще молчу, что она до сих пор употребляет. Мне кажется, хуже уже и быть не может.
– Ты никогда не думал о реабилитационном центре? – В его голосе нет ни капли осуждения. – Убить двух зайцев одним выстрелом.
– Она не согласится, потому что не слушает меня.
– Мы можем помочь, Тайлер. Я, папа, Грейси, Оукли. Ты не один.
Вытираю влажную кожу под глазами, а потом смотрю на Брейдена.
– С матерью-наркоманкой справлюсь сам. – Слова звучит более агрессивно, чем я планировал.
– Не думаю, что Грейси останется безучастной.
– Не собираюсь ей рассказывать. И ты тоже не расскажешь.
Брейден выгибает брови и смотрит на меня так, будто я только что сказал ему, что у меня есть третий глаз.
– Ну и зря.
Пожимаю плечами.
– У Грейси и без меня все не так просто в жизни. Зачем ей мои проблемы?
Учитывая все, что происходит с ее мамой, последнее, что ей нужно, – это моя мать. Зря вообще рассказал ей о проблемах. Это было невероятно эгоистично с моей стороны.
– Я, конечно, не пытаюсь указывать тебе, как вести себя в отношениях…
– Вот и не надо. Не лезь не в свое дело, – огрызаюсь я, перебивая Брейдена.
Такое чувство, что он хочет ответить, но не решается. Вместо этого просто кивает, откинувшись на спинку стула.
– Ладно, извини.
– Тайлер? – Брукс уже стоит в дверях, крепко держа кусок мокрого бумажного полотенца. – Где этот кусок дерьма?