Линейные казаки и казачки, как известно, от колыбели привыкают слышать рассказы о подвигах храбрости и самоотвержения своих отцов, братьев, мужей. Едва ли есть станица, в которой не увековечена память одного или нескольких станичников, обессмертивших себя своими подвигами. При всем том, Засс представлялся даже линейным казакам человеком сверхъестественной храбрости, героем беспримерным, под начальством которого можно разбить неприятеля, хотя бы он в тысячу раз был сильнее.
В станицах линейных казаков было сложено множество песен, в которых воспевались подвиги барона Засса. Что же касается горцев, то между ними одно имя Засса наводило панический страх: матери пугали им своих детей. Для примера расскажу один из множества случаев, который дает понятие о том, какой ужас наводило одно имя Засса на целые партии вооруженных горцев.
Генерал-майор Г. Х. Засс
В 1835 году, при постройке Зассовского укрепления, лазутчик дал знать, что сборище горцев, до двух тысяч человек, пробирается у самой подошвы гор по направлению Баталпашинской станицы, намереваясь напасть на станицу Беклеевскую или Боргустанскую Волжского полка; если же не удастся успеть в этом, то, по крайней мере, угнать скот и лошадей.
Полковник Засс в то время был сильно болен лихорадкою, но, несмотря на болезнь, решился лично вести отряд, для преграждения хищникам дороги. С этою целью он взял одну роту пехоты и до пятисот казаков при двух конных орудиях, послал «цидулку» баталпашинскому кордону об угрожающей опасности и отправился навстречу неприятелю; но партия прошла вперед ранее почти целыми полусутками и спряталась в крутую лесистую балку
Полковник Засс послал верного своего лазутчика, Карим-Хадиля, разузнать: в каком числе и куда пошла партия. К вечеру Карим-Хадиль привез сведения, что сборище пошло по направлению к Баталпашинской, как было уже известно, и будет возвращаться непременно через Псемеловский лес к тамовскому аулу. Когда смерклось, барон Засс двинулся дальше. В полночь Карим-Хадиль попросил остановить отряд, а сам поехал разузнать, вернулось ли сборище. Через час Карим прискакал и дал знать, что партия, в громадном числе, остановилась уже ночевать на самой Лабе, у Псемеловского леса, близ тамовского аула. Отряд немедленно тронулся, но когда поднимались на гору, чтобы, перейдя ее, войти в Псемеловский лес, на сакму (след) неприятеля, в то время два орудия и прикрывавшая их рота пехоты и сотня казаков отстали, взяв совсем другое направление к реке Лабе. Ночь была темная, а потому это было замечено только тогда, когда мы спустились с горы к Псемеловскому лесу и остановились отдохнуть.
Лазутчик Карим-Хадиль, видя малочисленность нашего отряда сравнительно со сборищем горцев, просил барона Засса вернуться, пока есть возможность, и соединиться с отсталыми войсками; но барон Засс и слышать не хотел об отступлении.
Казаки двинулись через лес полным шагом, так как рассвет был уже близок. Когда сделалось возможным различать предметы, неприятель, расположившийся на ночлег, был от нас не более как в версте. Мы пошли рысью. Вдруг, лазутчик, хлопнув плетью по своей лошади, неожиданно, как стрела, умчался к партии горцев.
Засс в недоумении приостановил отряд и сказал: «Казаки! нам, может быть, изменили, но, во всяком случае, отступления со мною нет, не было и не будет. Одна храбрость и быстрота может нас спасти; перекрестимся же, братцы, и марш-марш на неприятеля!» С этими словами Засс хлопнул нагайкой лошадь, выхватил шашку и понесся вперед; за ним, с криком «ура!» и с гиканьем, понеслись казаки. Подскакивая к самой партии, услышали выстрел и как будто сигнальный крик; затем все горцы вскочили почти одновременно и бросились к лошадям, но казаки, с криком «ура!» и с гиканьем, беспощадно рубили неприятеля, рассыпавшегося то поодиночке, то по нескольку человек в разные стороны. Преследование продолжалось часа три, и тогда только казаки собрались к резерву Поражение неприятеля было полное: убито и ранено горцев множество, отбито до двухсот лошадей с седлами, много оружия и освобождены захваченные в плен донские казаки.
Справедливость требует сказать, что этим успехом барон Засс немало обязан своему любимцу Карим-Хадилю. Последний, заметив, что барон ни за что не отступит, решился на отчаянный подвиг, дабы подготовить успех. Карим влетел в середину спавшего на заре сборища, выстрелил из пистолета – этот-то выстрел мы и слышали – и закричал во все горло отчаянным голосом: «Что вы спите! Засс! Засс! Засс!.. Он с несметною силою над вашими головами, бегите и спасайтесь, кто куда может!»
От этого молодецкого дела даже сам барон Засс был в восторге; он благодарил казаков, обнял своего любимца Карим-Хадиля и расцеловал его при всем отряде.
Нельзя не заметить, что генерал Засс, по своей наружности, характеру, складу ума, находчивости, решительности, уменью внушить к себе уважение и страх в горцах, любовь казаков и солдат, был рожден собственно для партизанской боевой жизни, а потому я считаю уместным, насколько сумею, очертить внешние и внутренние качества барона Засса, и затем буду продолжать рассказ о действиях его на Кубанской линии.
Барон Григорий Христофорович, в то время, к которому относятся эти заметки, имел семь ран, полученных в сражениях и на дуэлях, хромал от раны на одну ногу, но был крепкого телосложения, силен, подвижен; лицо его было выразительное, энергичное; глаза приятные, быстрые, проницательные; длинные русые усы, доходившие до груди; характер живой, восприимчивый, вспыльчивый, но добрый, веселый и в высшей степени решительный; сила воли непреклонная и храбрость, не признававшая никаких опасностей. Барон Засс не любил оставаться один, а потому все офицеры, в особенности молодежь, ежедневно у него обедали и проводили остаток дня в веселых, откровенных разговорах. Встречаясь, таким образом, постоянно со своими подчиненными, барон Засс имел возможность ознакомиться с характером, способностями и умом каждого офицера, и безошибочно давал каждому назначение во время экспедиции и набегов. Он знал, кого назначить в цепь, кого послать на рекогносцировку, кого употребить на самую отчаянную атаку и кого оставить в вагенбурге.
Генерал-майор Г. Х. Засс
Вообще, барон Засс был человек очень популярный и большой хлебосол, но не особенный гастроном: обеды у него были всегда простые, однако сытные. Отправляясь в поход, он брал десяток и более верблюдов, навьюченных съестными припасами, потому что в походе у него продовольствовались не только все штабные офицеры, но всякий, кто только не поленился придти в его столовую кибитку или к раскинутому под деревом ковру Между тем, многие, не знавшие близко Засса, считали его человеком жестоким, чуть не варваром, забывая, что он имел дело с полудикими воинственными горцами, которые уважают одну лишь силу храбрость, крутые меры и некоторые принятые у них самих обычаи, немыслимые в европейской войне, как, например, отрубать у убитых неприятелей головы и выставлять на шесты, что делал и барон Засс в первый год прибытия своего на Кубанскую линию, подчиняясь пословице: «с волками жить – по волчьи выть».
Нам сознавался один господин Ф. который был разжалован за дуэль из гражданских чиновников в рядовые, и прислан в отряд к барону Зассу для того, чтобы скорее иметь случай отличиться в военных делах, что, подготовленный слухами о жестокости этого начальника, он приходил в ужас от одной мысли, что попал именно в его руки. Тем не менее, надобно было явиться. К крайнему удивлению, генерал Засс принял г. Ф. очень ласково и добродушно, спросил, где он остановился и, узнав, что вновь прибывший не имеет еще квартиры, предложил переночевать в своем доме. Приняв с признательностью это предложение, но не слишком доверяя доброте барона, Ф. вел себя весьма осторожно весь вечер, пока не разошлись спать. В доме отдельных комнат не было, а потому для Ф. приготовили постель в гостиной, где у каждого окна висели клетки с канарейками. Засс любил птиц и сам занимался ими. Рано утром, на другой день, он, в одних чулках, тихонько вошел в гостиную, чтобы не разбудить гостя, стал переменять в клетке воду и подсыпать корм. Г. Ф. спавший очень чутко, проснулся и видел все это, притворившись спящим и размышляя с самим собою: «Нет, не может быть, чтобы человек, любящий птичек, был варваром». Ознакомясь ближе с бароном Зассом, г. Ф. вполне уверился в этом, и впоследствии откровенно рассказывал о своем предубеждении, основанном на слухах совершенно ложных.
Солдаты и казаки не только любили Засса, но обожали его, несмотря на то, что он беспощадно мучил их большими переходами. Часто приходилось в ночь пройти до 70 верст и более, чтобы успеть придти до рассвета к аулу, на который предполагалось сделать нападение. При ночных движениях, в отряде наблюдалась тишина мертвая: не позволялось ни курить, ни разговаривать громко; артиллерийские орудия и обоз обматывали колеса сеном или травою, но это делалось редко, потому что тяжести возились почти всегда на вьюках. Часто ночью барон Засс со свитою останавливался на каком-нибудь пункте и пропускал мимо себя отряд, любуясь его тишиною и смелостью переправы вброд, в особенности пехоты, через реки Лабу и Белую. При высокой воде, казаки переправляли пехоту, сажая солдата сзади себя на лошадь, с ружьем и мешком сухарей.
Барон Засс, понимая вполне, что быстрота и внезапность нападения на горцев лучшие ручательства за успех при набегах на хищнические аулы, всегда старался брать как можно меньше артиллерии и пехоты, а в тех случаях, когда нужно было сделать особенно-быстрое движение, ограничивался одними линейными и донскими казаками. Нагрянув на рассвете на хищнический аул, когда все жители спали крепким сном, не чуя беды, войска наши начинали рубить и колоть спасавшихся бегством в разные стороны, в леса и балки, горцев, забирая в плен жен и детей их, не успевших скрыться. Затем, захватив скот, оружие и вещи, которые можно было унести или увезти, и зажегши аул со всех сторон, отряд отступал, при сильной перестрелке с очнувшимся неприятелем и сбежавшимися на помощь из соседних аулов горцами.