– Сука, – ответил Петька и пошел спать.
Утром он встал рано, помылся, побрился и пошел устраиваться на работу. В тот же день устроился, и все выходные отмечал «начало трудовой жизни» – Валентина сама сбегала за водкой, – а с понедельника начал водить тот самый единственный автобус, который вез из их района до ближайшей станции метро. Взяли его с распростертыми объятиями – стаж приличный, мужик крепкий, неприхотливый, о такой зарплате даже мечтать не мог. Ну, выпивает, а кто из водил не пьет? Вон, один на неделю ушел в запой, так не могли замену найти. Никто не соглашался. Район новый, дальний, до центра далеко, работа нервная, людей много.
Соседи поначалу шарахались от этой неожиданно появившейся странной парочки. Не знали, чего от них ждать. Первой пошла на контакт тетя Рая, почувствовав в Валентине родную деревенскую кровь. Пришла с пирожками, по-соседски.
– Вы тут как, надолго? – спросила она Валентину.
– Нет, временно, – честно ответила та, накрывая на стол.
Петька схватил пирожок, откусил, хмыкнул и, чавкая, дожевал.
– Пока Муза не выйдет, – продолжала Валентина. – Сейчас устроимся, квартиру съемную найдем и съедем. У нас в деревне ни продуктов, ни работы.
– Это да, – согласилась тетя Рая, – с работой тяжко. Вы тут хорошо прибрались. И зеркало, слава богу, сняли разбитое.
– Так примета плохая. Что она тут делала перед зеркалом-то? – по-бабски спросила Валентина.
Тетя Рая рассказала ей и про щенка, и про потоп, про галлюцинации. Про Дезку тоже рассказала.
– Ой, – только вздыхала Валентина, впитывая подробности и просчитывая в голове, сколько Музу продержат в психушке.
– Так давно надо было ее сдать! – хохотнул подвыпивший Петька.
Валентина улыбнулась – Петька выпивал, но меньше. Намного меньше. А про баб и думать забыл.
– Надо было, – согласилась тетя Рая. – Но мы же не знали, что у нее диагноз. Думали, творческая личность…
– Ой, я их вообще не понимаю, этих интеллигентов, – поддержала разговор Валентина, – вроде умные такие, все знают, а в доме – срач, не пройдешь, не проедешь. Вон, пока эту квартиру отмыла, чуть без рук не осталась.
– Мне ее жалко. Больная она, – вздохнула тетя Рая, которой Валентина плеснула водочки, – и в квартиру было страшно зайти, это вы правы.
– Так я все повыбрасывала, – радостно сообщила Валентина.
– И правильно, – поддержала тетя Рая, – надо, чтобы чисто в доме было. А то у нее и тараканы, и моль в шкафу. А если в одной квартире, то, считай, у всех, во всем доме!
– И не говорите! Я уже везде и отравы понасыпала, и корки лимонные разложила!
– А что у вас с лицом? – не удержавшись, спросила тетя Рая.
– Так упала. На антресоли лазила и свалилась, – ответила Валентина.
– Ну да, ну да, – кивнула тетя Рая, – надо осторожнее. Я вам мазь могу принести, синяки быстро рассасывает.
– Спасибо, а пирожки у вас настоящие, как у нас в деревне. Не думала, что здесь, в Москве, такие умеют делать.
– Так я тоже деревенская, – засмеялась тетя Рая.
– Ну, это видно. Значит, земляки.
– Вы заходите, если что. Если что-то надо. А Музу жалко, очень жалко, – сказала тетя Рая, прощаясь у двери.
– Так я бы помогла, если бы знала чем, – откликнулась Валентина. – А чем тут поможешь? Это же не сопли, не кашель, а голова. Что тут сделаешь?
– Да, а мы с соседями думали, что у нее вообще никого нет.
– Так считайте, что никого. Мы хоть и родня, но дальняя. Может, она меня и не вспомнит. Что взять с психической?
– И не говорите….
К Валентине и Петьке соседи очень быстро привыкли, сроднились, как будто и не было Музы в помине. С ними было проще, спокойнее.
Валентина, всегда сумрачная и молчаливая, со скошенным, почти отсутствующим, подбородком, никогда не отказывала в стакане сахара или двух яйцах. А Петька всегда ждал бегущих к остановке соседок и даже открывал водительскую дверь, чтобы ехали впереди, где посвободнее, а не толкались в салоне. Особенно радостно он распахивал двери для Лиды, которая стала чаще пользоваться общественным транспортом, но не отказывал и Рае, и даже Израилю Ильичу.
– А почему это? – возмущались пассажиры.
– Сейчас вообще никуда не поеду! – радостно гаркал в салон Петька, и все замолкали.
Когда Петька в выходные напивался и бил Валентину, соседи не вмешивались. Однажды Ольга Петровна, увидев Валентину с синяком впол-лица, начала кудахтать и возмущаться. Собиралась даже участкового позвать. Но Валентина искренне не поняла, в чем проблема. Ну, выпил, ну дал в глаз. С кем не бывает? А у кого-то по-другому? Ольга Петровна махнула рукой и больше с советами не лезла.
Случилось то, что должно было случиться. Музу подержали в психушке с полгода и отпустили домой. Валентине позвонили из больницы и попросили забрать родственницу.
– Не слышно! Что? – закричала Валентина и положила трубку.
Телефон звонил еще несколько раз. Валентина сидела и смотрела на аппарат. Она пыталась сообразить, что делать дальше. Беззвучно плакала, вытираясь краем фартука. И сделала то, что и в прошлый раз, – ничего. НИЧЕГО.
Прошлый раз случился много, очень много лет назад. Муза тогда была молода, танцевала, ездила по городам, поселкам. Несла высокое искусство в народ.
Они с Валентиной друг друга не знали, как не знают дальние, давно позабытые родственники. Но у Музы в записной книжке твердым почерком был записан телефон Валентины с пометкой – «родственница». Валентина была тем человеком, которому должны были сообщить, если с Музой что-то случится. Балерина могла не помнить себя, того, что делала вчера, своего года рождения, имени, но телефон и адрес Валентины был намертво отпечатан в ее памяти – его она сообщала врачам в первую очередь.
Валентина много лет жила с оглядкой. Дергалась на каждый звонок. Могло пройти несколько лет, и Валентина почти забывала о существовании Музы, как вдруг раздавался тот самый телефонный звонок, и чужие голоса рассказывали Валентине о том, что случилось с ее родственницей.
Так, от медсестры, у которой был милый, приятный, ласковый голос, Валентина узнала, что Муза попала в больницу. Медсестра сообщила номер больницы, палаты и время посещений – у Музы случился первый приступ. Валентина положила трубку, посидела несколько минут, решая, что делать, и решила ничего не делать.
Еще через несколько лет ей позвонили уже из роддома. Муза, колеся по захолустью, умудрилась забеременеть и родить мальчика. Тогда Валентина не порадовалась, а только удивилась: «От кого? Кто мог позариться на такую?» Из роддома звонили еще раз – Муза собиралась написать отказ от ребенка. Врач предлагала Валентине приехать, поговорить с Музой, образумить или забрать мальчика, чтобы того не отправили в Дом малютки. Валентина посидела, подумала и не поехала. Мальчик стал сиротой при живой матери и тетке, хоть и такой дальней, что дальше не придумаешь. Хотя нет, тогда Валентина честно записала адрес Дома малютки, имя мальчика, вес, рост и дату рождения. Но она, сама бездетная, не собиралась забирать ребенка. Не было у нее такого порыва. Зачем ей ребенок, рожденный не пойми от кого?
Сама Муза ей никогда не звонила. Не позвонила и в тот раз, хотя Валентина ждала звонка. Не поговорила, не плакала в трубку, не просила о помощи – как будто и не было того мальчика.
Только однажды ей позвонил незнакомый пьяный мужик, как поняла Валентина, отец ребенка, и начал что-то говорить про Музу, про сына. Но трубку выхватил Петька, обматерил мужика, избил Валентину, и на том все дело кончилось. Валентина так и не призналась Петьке, что мужик был не ее, а Музы, что родственница родила мальчика – родила и бросила в роддоме. Петька убедился в том, что его Валька – такая же, как все бабы. Сука и блядь.
Вот и сейчас Валентина выслушала медсестру, записала адрес больницы, время, когда нужно было приехать за родственницей, рекомендации по уходу за больной, аккуратно положила трубку и пошла чистить картошку.
Муза приехала из больницы сама. Каким-то чудом она вошла в подъезд незамеченной, никто из соседей ее не видел. Да если бы и увидел, то не узнал. Муза была в чужой мужской шапке, драном пальто и сапогах, которые ей были велики на три размера. Видимо, собирали ее всей больницей – увозили ведь в одном халатике.
Муза поднялась на свой этаж и попыталась открыть дверь. Дверь была заперта. Балерина позвонила. Дверь открыл пьяный Петька.
– Чё надо? – гаркнул он, увидев маленького оборванного человека, не похожего ни на женщину, ни на мужчину.
Муза молчала.
– Погорельцы, что ль? – спросил Петька, потому что тетка – он уже понял, что это женщина, но какая-то мелкая, больная и страшная – молчала и не уходила.
Тогда в доме часто появлялись такие оборванные погорельцы, которым соседи отдавали старые вещи, игрушки или что-то из еды.
– Чё вылупилась? – опять гаркнул Петька. – Валька! Иди тут разберись!
Из комнаты вышла Валентина и увидела женщину. Она ее сразу узнала, хотя не видела очень много лет и не должна была узнать. Просто сердце екнуло. Она. А кто еще?
– Сейчас. – Валентина кинулась в комнату, схватила свой халат, тапки, свитер Петьки и вынесла все барахло в прихожую.
– Вот, забирай и уходи, – сказала она Музе.
Та продолжала молчать.
– Уходи отсюда, – повторила Валентина, – а то милицию вызову!
Муза вышла на улицу, дошла до детской горки и уже там упала. Видимо, падая, она ударилась головой об лед. Ее подобрали уже к вечеру, когда люди стали возвращаться с работы домой. Решили, что пьяная и бездомная, и вызвали милицию. Так Муза сначала оказалась в вытрезвителе, потом в больнице и только после этого в стенах очередной психушки.
Везде она называла телефон и адрес Валентины, тот самый, в деревне.
Валентина же в московской квартире выдернула из розетки телефон, спрятала аппарат в коробку из-под обуви и врезала еще один замок в дверь.
Вот что странно – всевидящие и всезнающие соседи так и не узнали о возвращении Музы, о том, что Валентина ее выгнала, и о том, что в психбольнице Муза скоро умерла от пневмонии – слишком долго пролежала на холоде. Ее похоронили на дальнем заброшенном кладбище, и на деревянной табличке было написано имя покойной: Валентина. Муза на вопрос, как ее зовут, отвечала «Валентина» и диктовала номер телефона.