Не задумываясь о том, что делает, Вадин набросил на Рами седло и уздечку и направил ее вдогонку за Моранденом. Задумайся он — и ему пришлось бы признать, что в нем таится подспудное желание подойти к принцу, который был когда-то добр к нему, и ответить на доброту. Объяснить предательство, которого Моранден несомненно и не заметил среди множества других.
Моранден ехал без напряжения, но быстро, не слишком скрываясь, почти прямо к роще. Здесь никто не охотился, если дорожил жизнью и душой, и никто не путешествовал под этими тенистыми деревьями ради удовольствия. Принц не спускал своего сокола. Он не повернул назад даже при встрече со стражами рощи, черными птицами богини, которые, казалось, облепили каждую ветку. Воздух был наполнен их криками, земля покрыта их мерзкими испражнениями.
Вадин содрогнулся в своем тайнике. Либо прибытие Морандена замаскировало его собственное, либо он двигался более умело, чем ожидал, но птицы не обратили на него никакого внимания. Сам лес, однако, словно бы содрогнулся от возмущения: этот чужестранец, по приказу самого короля обязанный служить сыну Солнца, вторгся во владения Тьмы! Небо потемнело от грозовых туч, сгущая тени под деревьями, где птицы богини одна за другой устраивались на отдых.
Моранден стоял на расстоянии короткого броска копья от Вадина, у края открытой поляны, на которой, впрочем, царил такой же мрак. Земля здесь была голой — ни травинки, ни цветка, только в центре лежала каменная плита. Грубая, не обработанная человеческими руками, она поднималась из бесплодной земли; на ней лежал большой ворох темно-красных, как кровь из сердца, цветов. Не насмешка ли это над цветами, украшающими храм Аварьяна в то время, когда его сила растет?
Или алтарь Аварьяна был насмешкой над Уверьен?
Вадин снова вздрогнул. Это место было чуждо ему. Рожденный на севере, он боялся богини и оказывал ей надлежащее почтение, но никогда не находил в себе силы любить се. Для Уверьен любовь была слабостью. Богиня питалась страхом и горечью ненависти.
Моранден неподвижно застыл с соколом на руке. Его конь остался на опушке леса, слишком далеко, чтобы принц мог быстро исчезнуть отсюда. Вадин не видел лица Морандена, зато видел, что его плечи и спина напряглись, а свободная рука сжалась в кулак.
Сумеречный воздух пришел в волнение и сгустился. Вадин еле сдержал крик. Там, где только что была пустота, полукругом стояли люди. Черные рясы, черные капюшоны — ни лиц, ни рук, ни просвета. Они молчали, эти жрецы богини. Или жрицы? Различить это было невозможно.
Одна фигура скользнула вперед. Моранден задрожал, как будто его охватила внезапная судорога, но не отступил. Возможно, он просто не мог двинуться.
Захлопали крылья: с руки принца сорвался сокол, оборвав путы. Птицу накрыла чернота. Лишь одно-единственное перо, сверкнувшее холодным золотым блеском, кружась по спирали, упало к ногам Морандена.
Птицы богини удалились. От сокола не осталось ни крови, ни костей, ни даже висевших на путах колокольчиков.
— Лакомый кусочек, — произнес резкий и пронзительный голос.
Удивленно взглянув на фигуру в рясе, Вадин увидел на ее плече черную птицу. Клюв птицы приоткрылся.
— Такого жертвоприношения пока хватит, — сказала она. — Пока. Чего ты ожидаешь взамен?
Рука Морандена была поднята, словно сокол еще сидел на ней. Он очень медленно опустил ее.
— Что… — невнятно пробормотал он, потряс головой и поднял ее, глубоко втянув воздух. — Я ничего не ожидаю. Я пришел, поскольку был призван. Разве не будет ритуала? Неужели я потерял своего лучшего сокола понапрасну?
— Ритуал будет.
Теперь звучал уже голос смертного, и на сей раз он возник не внутри круга, а за ним. Позади алтаря стояла женщина в такой же рясе, как все остальные. Но капюшон был откинут с ее лица, которое не было ни молодым, ни нежным, но прекрасным и одновременно наводящим ужас, как цветы на камне.
— Ритуал будет, — повторила она, выступая вперед.
— И ты еще раз станешь Юным Богом. Но только один раз. В дальнейшем мы покончим с притворством и не ограничимся кровью бессловесных тварей.
Черная птица оставила свой насест и устроилась на плече у женщины. Она пальцем пригладила перья птицы, что-то ей ласково шепча.
Моранден по-прежнему стоял в напряжении, но это было уже другое напряжение: в нем чувствовалось меньше страха, меньше благоговения и больше нетерпения.
— Притворство? Что ты имеешь в виду под притворством? Это ведь и есть ритуал: танец, совокупление. Жертва.
— Жертва, — повторила она, — да, жертва.
Дыхание Морандена со свистом вырвалось сквозь стиснутые зубы.
— Ты не…
Ее рука чуть приподнялась, как бы подтверждая его догадку.
— Но это запрещено.
— Кем? — Жрица остановилась прямо перед ним; птица на ее плече не шевелилась, поблескивая глазами. — Кем, Моранден? Жрецами жгучего Аварьяна и королем, который стал его марионеткой. Он отдал дочь Солнцу, тогда как по давнему обычаю она должна была уйти во Тьму. Но в конце концов богиня получила ее кровь.
— В таком случае богиня может быть довольна.
— Боги никогда не бывают довольны.
Спина Морандена напряглась.
— Значит, я еще раз сыграю Юного Бога, но это будет лишь подобием ритуала. Я предпочел бы, чтобы ты предупредила меня.
Конечно же, эта женщина была леди Одия, еще более великолепная, чем утверждали ходившие о ней слухи. Казалось, она разрывается между яростью и горьким смехом.
— Ты прекрасный образчик мужчины, дитя мое, и весьма по вкусу госпоже. Но ты глупец. Как я уже сказала, ты еще раз сыграешь роль Бога. Затем отречешься в пользу другого. Другой пройдет полный древний ритуал.
— И умрет в его процессе, — резко сказал Моранден. — Мне это не нравится, мать. Было время, когда каждый девятый год на благо племени умирал молодой человек, и, возможно, племени от этого была польза. Сам я в этом сомневаюсь. Расточительство есть расточительство, даже во имя богов.
— Глупец, — сказала леди Одия.
Черная птица снова переместилась. Ее когти вцепились в плечо Морандена. Клюв щелкнул возле уха принца, который стоял не двигаясь, не дыша, почти потеряв все свое высокомерие.
— Жертва никогда не бывает расточительством. Особенно когда она может купить расположение богини.
— Это убийство.
— Убийство, — эхом отозвалась птица, насмехаясь над ним. — Человек, ты хочешь быть королем?
— Я хочу быть королем, — ответил Моранден, и это было далеко не трусостью — говорить спокойно, когда на плече расселюсь подобное кошмарное создание. — Но какое это имеет отношение к…
Птица легонько клюнула его около глаза. Голова принца дернулась, рука взлетела вверх.
— Человек, — сказала птица, останавливая его руку на полпути, — ты хочешь быть королем. Что бы ты отдал за трон?
— Что угодно, — скрипнул зубами Моранден. — Все на свете. Кроме…
— Кроме, человек?
— Кроме своей чести. Мою душу, — сказал он, — можешь взять. И даже жизнь, если необходимо.
— Богине ничего этого не надо. Она требует лишь одного: отдай ей сына твоей сестры.
Моранден должен был догадаться, чего потребует эта тварь. И все же он стоял словно оглушенный, лишившись дара речи.
Его мать заговорила мягко, почти нежно:
— Отдай ей мальчишку. Отдай ей существо, которое ты ненавидишь больше всего на свете, того, кто похитил у тебя твой трон и королевство и не дал взамен ничего, кроме презрения. Позволь ему захватить твое место еще один раз, позволь ему умереть за тебя. И тогда ты будешь королем.
Моранден крепко зажмурился, рот его открылся в полукрике, полувсхлипе.
— Нет!
Птица сжала когти на плече принца так, что на нем проступила кровь. Он не обратил на боль никакого внимания.
— Я получу трон, и вполне возможно, что для этого мне придется убить маленького бастарда. Но не таким способом. Не крадучись во тьме.
Одия выпрямилась во весь свой рост.
— Крадучись, Моранден? Так вот как ты меня представляешь? Вот как ты рассматривал всю свою жизнь в поклонении? Неужто я родила вероотступника, который всех нас погубит?
— Я воин, а не женщина и не жрец. Я убиваю днем, когда люди могут это видеть.
— Зато он — жрец! — воскликнула некоронованная королева. — Он колдун, прирожденный маг. Пока ты будешь болтать о чести и войне, он колдовством заведет тебя в тень, которую ты так презираешь, и уничтожит тебя.
Но Моранден был непреклонен.
— Пусть так. По крайней мере я умру с незапятнанной честью.
— Честью, Моранден? Разве это честь — кланяться ему? Неужели ты умрешь его рабом, ты, единственный сын короля Янона? Неужели ты позволишь ему поставить ногу тебе на шею?
— Я не могу… — У Морандена перехватило дыхание, он почти рыдал. — Это подлость. Продать… даже… этого… предать собственную кровь.
— Даже чтобы стать королем? — спросила птица.
— Я предназначен стать королем! Я рожден…
— И он тоже.
Губы Морандена сжались от гнева.
— Он могущественнее тебя, — сказала птица. — Он тот, о ком пророчествовали: Солнцерожденный, король-бог, который приберет к рукам весь мир и обратит все человечество к поклонению Аварьяну. По сравнению с ним ты всего лишь тень, пустой хвастун, который смеет воображать себя достойным трона.
— Он незаконнорожденный, — с неожиданной злобой прошипел Моранден.
— Он Сын Солнца.
Моранден скрипнул зубами.
— Хотя он чужеземец и выскочка, весь Янон воздает ему почести. Народ учится его любить; животные выслуживаются перед ним; даже камни склоняются под его ногами. О нем говорят: Повелитель, король, император, богом зачатый, принц утра…
— Я ненавижу его, — прорычал Моранден. — Ненавижу…
Клюв птицы щелкнул, крылья расправились.
— Когда мы его получим, — сказала она, — ты станешь королем.
Моранден воздел к небу кулаки.
— Нет. Если он тебе нужен — добудь его сама. Но делай это быстро, или я его заполучу сам. По-своему, и никак иначе. Или я умру. И да будут прокляты все твои предательские трюки!