Я стиснула зубы крепче, прикрыла глаза. Какая ужасная судьба. Какую трагичную страницу вписали наши предки в книгу истории Ледяных Островов. Хотя в те времена их впору было называть Багряными Островами от рек пролившейся крови. Или Солёными Островами от озёр пролитых слёз.
Как хорошо, что время лечит даже такие раны.
И в эту ночь наследник Морага Морригана держит в объятиях наследницу эллери бережно, как величайшее сокровище.
— Родился ребенок. Мальчик. Выглядел совершенно обычным. Ни следа магии, как и у его матери. Мораг устраивал проверку за проверкой, но убедился, что так страшившие его силы действительно канули без следа. В отличие от матери, ребёнку дозволили бегать свободно вместе со слугами и псами. Малыш рос простым бастардом, обычное дело по тем временам для знатных дворянских семей. И всё бы ничего, его следы так и затерялись бы на страницах истории, если б не одно «но». Жена Морригана не могла зачать наследника рода! Он ярился, винил её. Добился у короля права на развод. Женился в другой раз. А потом в третий. Всё безрезультатно. Как будто Замок пепельной розы, на развалинах которого он поселился, мстил своему палачу. А вот мальчик от пленницы, рабыни — подрастал. Был здоровым и крепким, как сорняк с очень мощными корнями, что пророс нежданно на поле из благородных цветов. И отцу скоро стало ясно, что он как две капли воды на него похож. Мораг Морриган не мог допустить, чтобы его род пресёкся или его продолжил кто-то из младших ветвей, которые уже алчно поглядывали на скорое наследство. Можешь сама додумать, что он решил в конце концов.
— Узаконил бастарда?
— Совершенно верно. Он был убеждён, что магии больше нет, она погибла вместе с Замком, вместе со всем народом эллери… Соблазн получить законного наследника оказался выше осторожности. Король, конечно же, позволил любимому вассалу эту маленькую прихоть, тем более, что мало кто в столице знал, что происходит в столь отдалённых землях. Он понятия не имел, что род Морриганов будет продолжен ребенком-эллери.
Дорн задумчиво накрутил прядь моих волос на палец, потом выпустил, наблюдая за покачиванием завитка.
Я прижалась теснее, опасаясь упасть с края скамьи, на которой было не так-то много места. Мне приходилось ютиться бочком, чтобы мой немаленьких габаритов герцог вообще поместился.
— А потом мальчик всё-таки оказался магом? — спросила я тихо. Дорн покачал головой.
— Никаких следов магии, я же сказал. И в его детях. И в его внуках. Морриган почивал на лаврах. В его жизни удалось всё. Он мог собой гордиться. Его род процветал, богатства не иссякали, и даже смерть одной несчастной постаревшей пленницы прошла незамеченной. Преданные поколения слуг уносили в могилы секрет происхождения герцогского наследника, и казалось, что пепел навсегда покрыл следы древних прегрешений.
Он снова замолчал. И молчал долго. Я не решалась прервать его размышления.
— Но за всё рано или поздно приходит расплата. К сожалению, иногда за грехи предков приходится расплачиваться потомкам. — Он вдруг посмотрел на меня пристально, неотрывно. — Элис, ты как никто другой должна знать, что у эллери могут рождаться дети без магического дара. Его не всегда хватает на всех детей, особенно если эллери — только один из родителей.
Я подтвердила грустной улыбкой. В моём случае маминого дара хватило только на Олава. И вот чем больше узнаю о коварстве магии эллери, тем больше понимаю, что зря так страдала всегда по этому поводу. Может, лучше и не иметь её вовсе, чем получить в довесок весь букет сопутствующих проблем.
— Да, ты прав. И знаешь, я много расспрашивала об этом друзей семьи, которые самыми первыми рискнули сообщить во всеуслышание, что магия эллери снова оживает в Королевстве. И что бояться или враждовать с ней не нужно. Так вот, когда у меня ещё была надежда, что я просто ещё маленькая, и магия когда-нибудь во мне всё-таки проснётся, я много приставала к графине Винтерстоун с расспросами. Насколько поняла из её объяснений, запас магической энергии в человеке не бесконечен. Родители при зачатии делятся с ребёнком частицей своей. Иногда магия сама выбирает, кому из наследников перейти, иногда могут повлиять родители на то, какой потенциал достанется детям. Но чаще всего магия ведёт себя совершенно непредсказуемо…
Дорн слушал внимательно, но видно было, что всё это он уже и без меня знает. Ну да, вряд ли я единственная, у кого был повышенный интерес к теме наследования магического дара за все эти годы. Уж он-то со своими ресурсами явно разузнал всё, что только было можно.
— Самый главный момент не в этом, Элис. А в том, что если по каким-то причинам магический дар остаётся спящим и не проявляется в одном поколении совсем, а просто передаётся дальше… То он никуда не исчезает. Он накапливается. С каждым непроявленным поколением мощь растёт. Жизненные силы очередного владельца лишь добавляют новые и новые ресурсы в копилку.
У меня озноб прошёл по коже.
— И сколько таких «непроявленных» поколений сменилось прежде, чем пепельная магия эллери проснулась в потомках Морриганов?
Я с замиранием сердца ждала ответа. Но, кажется, уже его знала. Угрюмые слова Дорна, камнем упавшие в тишину, подтвердили мои опасения.
— Много сотен лет накопления силы, Элис. Много сотен лет! Не знаю причин, но магия оставалась спящей все годы со времени Великого Завоевания. Возможно, сопротивлялась нахождению в теле потомков захватчиков. Возможно, требовалось время, чтобы она прижилась. И скорее всего, до конца этого так и не произошло. Ты можешь себе представить объем энергии, которая только ждала удобного момента, чтобы вырваться на свободу? И вся эта магия была втиснута в меня одного. Чтобы разрывать меня изнутри день за днём, год за годом. Всю мою жизнь. Чтобы превратить в ужасное чудовище, монстра, опасного для всех вокруг.
— Не говори так, не надо…
Он перебил меня почти со злостью, как будто даже мысли не мог допустить, чтоб его жалели или относились со снисхождением. И одна моя попытка ранила его гордость.
— Подожди меня обелять! Я сейчас скажу тебе ещё кое-что… и возможно, после этого ты никогда больше не посмотришь на меня такими глазами. Но раз уж я обещал тебе откровенность… Впрочем, быть может, это позволит тебе лучше понять, почему я так долго не мог решиться разделить с тобой жизнь. Почему пытался оберегать тебя — от себя.
Как испуганный зверёк, я пряталась в его объятиях и ждала. Что ещё он может мне сказать страшней того, что я уже услышала? И неужели никогда не иссякнут печальные откровения? Как же хочется попросить его замолчать. Поцеловать, прижать его голову к груди. Стереть скорбь ласковым прикосновением, кончиками пальцев вдоль бровей.
Но, кажется, он слишком долго держал всё в себе. Дать ему выговориться — лучшее, что я могу сейчас для него сделать. А слова, которые он выталкивал из себя с таким огромным трудом, казались заржавленными лезвиями в плохо зажившей и загноившейся ране.
— Дело в том… дело в том, Элис, что это я виновен в смерти моих родителей.
Молчание текло вокруг нас, как тихая река времени, что бесшумными пальцами утаскивает в свои глубины, затягивает в омуты памяти. И только сильные духом способны выдержать груз прошлого, тяжесть ошибок и горечь ранящих воспоминаний, которые вязким илом тянут за ноги вниз.
Его родители…
Оказывается, и эта боль у нас одна на двоих, общая.
Дорн резко сел — так, чтобы я не видела его лица. Ко мне была обращена лишь его широкая сильная спина с красивым рельефом мышц и впадиной позвоночника. И мне не надо было касаться, чтобы понять, что мой муж сейчас каменно-напряжён. Воздух вокруг звенел магией. Где-то вдали начали осыпаться последние участки тяжёлого кованого забора, что окружал некогда Шеппард Мэнор. До меня донеслись отголоски испуганного конского ржания. Дорн горько усмехнулся, пожал плечами.
— С детства меня боялись животные. Бежали, чувствуя угрозу. Только лошади и собаки — эти удивительные преданные существа, которые больше похожи на людей, лишь по недоразумению попавших в звериную шкуру, — преодолевали инстинктивный страх и оставались рядом.
— Надеюсь, пепел не дойдёт до места, где ты привязал коня. Успокойся, пожалуйста! — я осторожно придвинулась ближе и положила руку мужу на плечо. Он вздрогнул, но не стал её сбрасывать.
— Успокойся… Будь спокоен, не горячись, не бегай, не смейся, следи за эмоциями! Контролируй свой разум. Держи себя в руках. Всё это я слышал с раннего детства, сколько себя помню. И в конце концов, маска приросла так прочно, что в какой-то момент я поверил, будто она — моё лицо.
Я сильней сжала пальцы на его плече. Он коснулся их беглым поцелуем. Но не повернулся ко мне.
— И я действительно стал тем, кого из меня лепили родители, которые, подозреваю, были в ужасе от того, каким родился их единственный сын. Стал отлично воспитанным, спокойным, равнодушным ко всему и высокомерным снобом. Достойным продолжателем славного рода Морриган. Каменной статуей, обтёсанной по форме человека. С всегда одинаковым выражением лица. Возможно, самоуверенность в какой-то момент ослепила меня, и я решил, что теперь не обязан сидеть сиднем в Тедервин. Что моя магия полностью под контролем, и почему бы не изведать, каков окружающий мир. И в шестнадцать лет я бросил отца с матерью и уехал в столицу, к деду.
— Старый герцог… ну, то есть твой дедушка — он же всё знает?
— Конечно. Он с радостью принял меня. Сказал, что давно твердил моим родителям, что никто из Морриганов не обязан класть жизнь на алтарь служения каким-то старым развалинам. В своё время он сбежал от этого бремени и отказался жить в родовом поместье. Его жизнелюбие никак не укладывалось в тесные рамки. И после смерти бабки он подался во все тяжкие. Остаться караулить руины Замка пепельной розы, о которых никто не должен был узнать, кроме наследников рода по основной линии, пришлось его сыну, моему отцу. У него-то ответственность перед наследием предков въелась так прочно в плоть и кровь что, мне кажется, он никогда так до конца и не мог простить его за этот поступок. И конечно, родители были против того, чтобы я шёл по стопам «раздолбая-деда».