Башни замершего над пучиной города, высвечивает еще более ужасную картину, к лицезрению которой рассказчик подготавливает нас, с полными ужаса глазами медленным движением раскрывая следующую карту. Его величественный собеседник, вставший на свой трон ногами, переменился до неузнаваемости; за спиною у него теперь уже не ангельское оперение, а затмевающие небо крылья нетопыря, бесстрастные глаза теперь раскосы и косят, корона проросла рогами, мантия, спадая, обнаруживает телеса гермафродита, пальцы рук и ног заканчиваются звериными когтями.
— Ты разве был не ангелом?
— Я ангел, обитающий там, где происходит раздвоение. Любой, кто движется по ответвлению к месту развилки, наталкивается на меня, любой, кто вздумает искать истоки расхождений, встретится со мной, кто попытается смешать однажды разделенное, щекой почувствует мое перепончатое крыло!
У ног его опять возникли солнечные близнецы, преобразившиеся в двух созданий с человеческими и животными чертами одновременно — с рогами, перьями, хвостами, лапами и чешуей, — соединенных с грозным чудищем двумя подобиями пуповин и, вероятно, держащих таким же образом на привязи еще по двое оставшихся за рамками рисунка чертенят поменьше, и так, от разветвления к разветвлению, раскидывается целая сеть связей, раскачивающихся, как большая паутина, на ветру, средь колыхания все менее обширных черных крыльев — вечерниц, филинов, удодов, ночных бабочек, шершней, мошкары.
Что их колеблет, ветер или волны? Линии внизу листка, возможно, означают, что вода уже накрыла дерево, так что побеги земной флоры колышутся в воде, как водоросли или щупальца. Вот какой выбор ждет того, кто отказался выбирать: он и в самом деле обретает море, погружается в него вниз головой и покачивается среди кораллов, за ноги Подвешенный к саргассумам, непроницаемым ковром колышущимся у поверхности воды, подметая крутые подводные откосы позеленевшей от морского салата шевелюрой. (Значит, вот она, та карта, на которой госпожа Созосгрис, ясновидящая с громким именем, но с малодостоверною номенклатурой, прорицая частную и общую судьбу крупного чиновника компании «Ллойд»[5], узнала утонувшего финикийского моряка?)
Если наш герой хотел лишь выйти за пределы личностных ограничений, связанных с определенной ролью, с принадлежностью к некоему классу, если он хотел услышать, как в молекулах грохочет гром, как совершается соединение высших и низших сущностей, дорогу к этому указывает ему Аркан Мир: увенчанная гирляндами Венера танцует под растительными сводами средь разных воплощений многоликого Зевеса; каждый вид, каждый индивид и вся история рода человеческого — лишь случайные звенья в цепи перемен и эволюционных сдвигов.
Ему осталось только довершить большой оборот Колеса, которое определяет эволюцию животной жизни и о котором никогда нельзя сказать, где верх его, где низ, — или, быть может, еще более длинный оборот, проходящий через распадение, спуск в самый центр земли, в плавильню элементов, через ожидание катаклизмов, которые, тасуя колоду таро, выносят на поверхность скрытые пласты, как на Аркане, представляющем финальное землетрясение.
Дрожание рук и ранняя седина — лишь легкие следы того, что пережил наш злополучный сотрапезник: той самой ночью он был рассечен (Мечи) на первоэлементы, прошел по кратерам вулканов (Чаши) через все геологические эры, рисковал стать вечным узником застылости кристаллов (Динарии), но вернулся к жизни, когда пробилась буйная лесная поросль (Посохи), и, наконец, вновь сделался точно таким, как прежде, человеком в седле Рыцаря Динариев.
Но впрямь ли это он, или, едва приняв свой прежний облик, он увидел, как подъезжает по лесу к нему его двойник?
— Кто ты такой?
— Я тот, кто должен был жениться на той девушке, которую ты обошел бы своим выбором, избрать иную, чем ты, дорогу на распутье, напиться из не напоившего тебя колодца. Не сделав выбор сам, не дал ты выбрать мне.
— Куда ты направляешься?
— Не в ту таверну, что попадется на твоем пути.
— Где я еще тебя увижу?
— На той виселице, на которой не будешь вздернут ты. Прощай.
Повесть о мести леса
Нить этой повести запутана не только потому, что трудно сочетать отдельные таро, но и поскольку к каждой новой карте, которую рассказчик хочет добавить к череде других, протягивается десяток рук, пытающихся выхватить ее и применить для построения своей истории, и, чтобы карты от него не ускользали во все стороны, он вынужден удерживать их пальцами, предплечьями, локтями, поневоле заслоняя от тех, кто силится понять его рассказ. К счастью, среди множества захватнических рук находится и пара таких, которые помогают ему их удержать в ряду, и так как эти руки втрое превосходят прочие как размерами и весом, так и силой и решимостью, с которыми они обрушиваются на стол, в конечном счете нерешительному молодому человеку удается удержать как раз те карты, что оказываются под защитой неведомых ручищ, — защитой, объяснимой не столько интересом к колебаниям молодца, сколько случайным сочетанием карт, в котором некто неизвестный узнает историю, волнующую его больше, то есть собственную.
Точнее, неизвестная — поскольку, ежели отвлечься от размеров, форма этих пальцев, кистей, запястий и предплечий — типично женская и позволяет ожидать, что хозяйка их — девица статей точеных и одновременно мощных; и впрямь, окинув взглядом обладательницу этих рук, мы обнаружили, что перед нами — внушительных размеров молодица, которая до сей поры сидела средь нас тихо-тихо, но внезапно, пересилив робость, принялась жестикулировать, толкая локтями в животы соседей и опрокидывая их со скамьи.
Наши взгляды поднимаются к ее лицу, которое алеет то ли от смущения, то ли от гнева, а после падают на Королеву Посохов, которая с ней очень схожа — крепкой деревенскою фигурой, лицом, обрамленным пышными седыми волосами, грубоватыми ухватками. Она указывает нам на эту карту ударом пальца такой силы, как если бы она хватила кулаком, и завывание, исходящее из ее надутых губ, должно быть, означает:
— Да, да, это я, а эти часто расположенные Посохи — тот лес, где я была воспитана отцом, который, уже не ожидая ничего хорошего от мирской жизни, стал жить Отшельником в этих лесах, чтоб оградить меня от скверного влияния человеческого общества. Я развила в себе большую Силу, играя с кабанами и волками, и узнала, что жизнь в лесу, где постоянно происходит терзание и поглощение животных и растений, регулируется следующим законом: сила, которая не может вовремя остановиться, будь то кондор, человек или бизон, и опустошает все вокруг, сама себя погубит и станет пищей для муравьев и мух…
Закон сей, хорошо усвоенный охотниками древности, но в наши дни не памятный уж никому, отображается в том сдержанном, но непреклонном жесте, коим прекрасная укротительница раздвигает кончиками пальцев львиные челюсти. Выросши среди зверья, людей она дичилась. Услышав стук копьгг и увидав, что по лесным тропинкам движется красивый Рыцарь, она следит за ним из-за кустов, потом пускается, робея, наутек и дальше следует за ним перебежками, стараясь не терять его из виду. И вот он снова перед ней — Подвешенный за ноги к ветке встречным разбойником, очистившим ему карманы до последнего гроша. Лесная дева без раздумий набрасывается на бандита, потрясая дубиной; как валежник трещат кости, сухожилия, суставы и хрящи. Здесь следует предположить, что молодица сняла красавца с ветки и привела его в себя, как делают львы, облизывая его лицо. Из фляги, что висела на ее плече, налила она Две Чаши питья, рецепт которого известен ей одной, — что-то вроде смеси кислого козьего молока с перебродившим соком можжевельника. Рыцарь представился:
— Я наследный принц Империи, единственный сын Его Величества. Ты спасла меня. Скажи, как вознаградить тебя.
Она же:
— Поиграй со мной немного. — И исчезла за земляничными деревьями.
Питье то было сильным приворотным зельем. Рыцарь кинулся за ней вдогонку. Тут рассказчица хотела лишь на миг явить нам и тотчас же спрятать Аркан Мир, точно застенчивый намек: «…играя с ним, я вскоре перестала быть ребенком…» — но рисунок откровенно показывает, как красавчику открылась нагота девицы, преобразившейся в любовном танце, и как с каждым оборотом обнаруживал он в ней очередное достоинство: сильна, как львица, горделива, как орлица, нежна, как ангел, воплощение материнства, как корова…
Влюбленность принца подтверждает следующая карта — Любовь, которая и предостерегает от недоразумения: оказалось, молодой человек женат и законная супруга не желает отпускать его.
— В лесу законные узы не играют большой роли. Останься здесь со мной, забудь про двор, его интриги и придворный этикет, — наверное, такое предложение сделала ему девица, не подумавши, что принц, возможно, — человек принципиальный.
— Расторгнуть первый брак мой может только Папа. Дожидайся меня здесь. Я к нему съезжу, улажу это дело и вернусь. — И, оставив молодице скромное вознаграждение (Три Динария), он садится в Колесницу и уезжает, даже не оглядываясь.
После того, как Звездами на небе был отмерен должный путь, застигли брошенную родовые схватки. Добралась она до берега реки. Лесные звери разрешаются от бремени без посторонней помощи, она перенимала их повадки. И вот, когда настало время, произвела на свет Солнца близнецов — двух крепышей, которые тотчас же встали на ноги.
— Чтобы добиться Правосудия, я вместе с малышами приду прямо к Императору, и он признает меня истинной супругой своего наследника и матерью своих потомков, — с таким намерением отправляется она в столицу.
Идет, идет, а лесу нет конца. Встречает человека, удирающего, как Безумный, от волков.