— Куда идешь, несчастная? Ни города нет больше, ни империи! Дороги больше не ведут из ниоткуда в никуда! Гляди!
Асфальт и тротуары города покрыты желтой чахлою травой, с дюн раздается вой шакалов, распахнутые окна освещаемых Луной покинутых домов похожи на глазницы, из подземелий и подвалов выползают крысы, скорпионы.
Город тем не менее не мертв: по-прежнему вибрируют, гудя, машины, моторы и турбины Колеса зубцами зацепляют зубцы других колес, по рельсам движутся вагоны, а по проводам — сигналы, хоть не видать ни одного живого человека, который что-нибудь передавал бы или принимал, грузил или, напротив, разгружал. Машины, знавшие уже давно, что могут обойтись и без людей, в конце концов избавились от них, и дикие животные после долгого изгнания вновь занимают отнятые некогда у леса земли: лисы и куницы расстилают свои пушистые хвосты на пультах управления, покрытых манометрами, ручками, шкалами, диаграммами; барсуки и сони нежатся на магнитометрах и аккумуляторах. Был человек необходим, стал ни к чему. Теперь, чтоб мир мог получать сведения о самом себе и наслаждаться собой, довольно вычислительных устройств и бабочек.
Отмщение земных сил завершается трубными раскатами громов небесных, ураганами и смерчами. Потом уже, казалось, сгинувшие птицы, расплодившись, стаями спускаются со всех стран света с оглушительными продолжительными криками. Когда скрывающиеся в подземных норах люди пробуют вновь выйти на поверхность, они видят небо, затемненное густою пеленой из крыльев. Узнают день Страшного Суда, каким изображен он на таро. И понимают, что свершилось предсказание еще одной из карт: настанет день, когда птичье перо разрушит башню Нимврода.
Повесть об уцелевшем воине
Хотя рассказчица и знает свое дело, не сказать, что за ее историей следят внимательнее, чем за первой. Не только потому, что скрывают карты больше, чем рассказывают, но и потому еще, что стоит карте сообщить поболее, как сразу же другие руки порываются забрать ее себе, чтобы приметать к другой истории. Начнет кто-нибудь рассказывать свою при помощи таро, принадлежащих, кажется, только ему, и вдруг оказывается: стремительно приспевшая развязка совпадает с концовками других историй, оспаривающих у рассказчика картинки катастроф.
К примеру, человек, во всем похожий на офицера, начал с узнавания себя в Рыцаре Посохов и даже передал ему таро по кругу, чтобы все увидели, какого чудного и сколь богато убранного скакуна он оседлал в то утро, отправляясь из казармы, в какую был одет он щегольскую форму с блестящими пластинами брони, с цветком гардении на пряжке ножных лат. Настоящий облик, словно говорил он, именно таков, и ежели сейчас он выглядит столь неприглядно и чувствует себя так неуверенно, тому причиной то ужасающее происшествие, о коем и намеревался он поведать.
Но, если присмотреться, некоторые элементы этого портрета соответствуют его теперешнему виду: седые волосы, отсутствующий взгляд, обломленная пика. Правда, это может быть и не обломок пики (тем более что он зажат в левой руке), а свиток — донесение, которое ему в соответствии с приказом требовалось переправить, вероятно, через вражеские линии. Допустим, это порученец, с приказом прибыть в ставку монарха или полководца и лично передать ему депешу, от которой зависит исход битвы.
Сражение в разгаре; рыцарь оказался в его гуще; воинства противников мечами прокладывают одно в другом дорогу, как в Десяти Мечах. Рекомендуются два способа сражения: либо разить кого придется, либо наметить себе достойного врага и заниматься им одним. Вот видит порученец, что навстречу ему движется Рыцарь Мечей, выделявшийся изысканностью и своей экипировки, и снаряжения коня: доспехи рыцаря, в отличие от тех, разрозненных, что были на его соратниках, имели массу всевозможных причиндалов и были все, от шлема до набедренников, одного — барвинкового — цвета, являя собой прекрасный фон для золотистых нагрудника и поножей. На ногах у рыцаря были чулки из той же красной камчатной ткани, что и чепрак коня. Несмотря на пот и пыль, было заметно, что у рыцаря тонкие черты. Огромный меч держал он в левой руке, каковой подробностью пренебрегать не следует: левши — опасные противники. Но и у нашего рассказчика дубина тоже в левой, так что как противники они друг друга стоят.
Два Меча, скрещенных среди вихря веточек, листочков, желудей, бутонов, говорят о том, что эти двое вступили в поединок с глазу на глаз и косыми ударами мечей кромсают окружающую зелень. Нашему герою показалось, что рука у неприятеля скорее быстрая, чем сильная, и довольно броситься очертя голову, чтоб одолеть его, но барвинковый, держа свой меч плашмя, обрушивает на него град ударов, так что вбивает его в землю, словно гвоздь. Уже взбрыкивают в воздухе ногами кони, опрокинутые, словно черепахи, на землю, что усыпана мечами, изогнутыми, точно змеи, а барвинковый все не сдается — сильный, как конь, неуловимый, как змея, и защищенный панцирем не хуже черепахи. Чем ожесточенней поединок, тем больше дуэлянты щеголяют своей доблестью и наслаждаются открытием в себе или в противнике все новых неожиданных ресурсов — так топтание понемногу оборачивается грациозным танцем.
Поглощенный поединком, наш герой уже забыл о своей миссии, когда вдруг высоко над лесом раздается трубный глас, похожий на звук архангельской трубы, изображенной на Аркане Страшный Суд (иначе — на Аркане Ангела): то рыцарский рог олифант, и он трубит сбор паладинов Императора. Конечно, императорскому войску угрожает серьезная опасность, и офицер без промедления должен спешить на помощь своему владыке. Но может ли быть прерван поединок, когда речь идет о чести и о наслаждении? Наш рыцарь должен поскорее завершить его и хочет сократить дистанцию, образовавшуюся меж противниками, когда грянула труба. Но где ж барвинковый? Мгновение замешательства — и неприятель испарился. Рыцарь устремляется в лес, одновременно откликаясь на сигнал тревоги и гонясь за беглецом.
Он пробирается сквозь чащу меж ветвей, побегов, сухостоя. От карты к карте рассказ движется скачками, которые надо как-то упорядочить. Вдруг лес кончается. Вокруг простерлась безмолвная открытая равнина, которая в вечернем мраке кажется пустынной. Но если приглядеться, видно, что она заполнена людьми, беспорядочной толпой, покрывшей все пространство, не оставив ни единого пустого уголка. Однако это сплющенная, будто размазанная по поверхности земли, толпа, среди которой нет стоящих на ногах, кто навзничь распростерт, а кто ничком, они не могут поднять го́ловы выше растоптанной травы.
Те, кто еще не скован Смертью, дергают конечностями, словно учась плавать в темной липкой жиже — собственной крови. Где кисть руки торчит диковинным цветком — раскрывается и закрывается, ища запястье, от которого отсечена, где пробует легко шагнуть стопа, не ощущая над лодыжкой веса тела, где головы пажей и суверенов откидывают со лба длинные локоны, вновь падающие на глаза, или пытаются поправить съехавшую набок по проплешине корону, но лишь вздымают подбородком пыль или заглатывают гравий.
— Что за напасть обрушилась на императорскую армию? — с таким, наверное, вопросом обратился рыцарь к первому встреченному им живому существу — до того оборванному и чумазому, что издали он походил на Безумца из таро, вблизи же обнаружилось, что это раненый и оттого хромающий солдат, унесший ноги с поля брани.
В безмолвном пересказе нашего героя голос этого бедняги звучит смятенным хриплым проборматыванием обрывков фраз на малопонятном диалекте с таким примерно смыслом:
— Не дурите, господин лейтенант! Теперь у кого есть ноги — ходу! Все переворотилось кверху дном! Остались мы, как раки на мели! Откуда только принесла нелегкая этих чумовых! Свалились, оглашенные, как снег на голову и в два счета сделали из нас корм мухам!
— Берегись их, твоя рыцарская светлость, обходи их стороной! — И вояка, сверкая срамом сквозь дыру в портах, плетется себе дальше с узлом поживы, добытой из карманов бездыханных тел, обнюхиваемый бродячими собаками, учуявшими в нем собрата по зловонью.
Но этим нашего героя не удержишь. Избегая завывающих шакалов, он прочесывает поле смерти. И при свете Луны видит, как блестят висящие на дереве золотистый щит и серебристый Меч. Он узнает в них снаряжение своего противника.
С соседней карты донеслось журчание. Там среди камышей бежит поток. На берегу его снимает с себя доспехи тот самый неизвестный воин. Разумеется, наш рыцарь не может атаковать его в такой момент: он прячется, чтобы подкараулить неприятеля, когда тот будет вновь вооружен и сможет защищаться.
Из-под доспехов показались нежные белые конечности, а из-под шлема — водопад темных волос, спускающихся вдоль спины до самого ее изгиба. У воина девическая кожа, женские икры, грудь и лоно королевы, — это женщина, под Звездами, совершающая, присев на корточки, вечернее омовение.
Как каждая новая карта, ложащаяся на стол, разъясняет или исправляет смысл предыдущих, так это открытие развеивает прежние чувства и намерения рыцаря: если ранее соперничество, зависть, рыцарское уважение к храброму противнику в душе героя сталкивались с жаждой победить его, отомстить, взять верх над ним, то теперь стыд от того, что угрожала герою девичья рука, желание поскорей восстановить поруганное мужское достоинство сталкиваются с огорчением от того, что он тотчас же признал себя побежденным, покоренный этими рукой, подмышкой, грудью.
Первое из новых побуждений — наиболее сильное: если мужские роли оказались перепутанными с женскими, то нужно сразу раздать карты заново, восстановить нарушенный порядок, без которого неясно, кто ты и чего от тебя ждать. Меч — не женский атрибут, это узурпация. И рыцарь, который, встретившись с противником своего пола, никогда бы не воспользовался его безоружностью, тем более не обокрал бы его тайком, подбирается теперь через кусты к висящему оружию, украдкою хватает меч, срывает его с дерева и убегает. «В борьбе между мужчиной и женщиной не может быть ни правил, ни лояльности», — думает наш рыцарь и еще не знает, до чего же, к своему несчастью, прав.