– Зачем ему выдумывать эту чушь, ведь он знает, что я из себя представляю!
Я пожала плечами:
– С каждым бывает, что зачем-то выдумываешь себе всякую чушь.
На подъездную площадку перед входом в «Шато Жанвье» вышел Виктор Егоров. Он встал рядом с Романом Монфором и взглянул на свои наручные часы. Теперь они уже вдвоём явно чего-то ждали. Альпийские галки, весь день описывавшие над нами круги, теперь всемером уселись на козырёк вертящейся двери и завели между собой выразительную беседу.
Монфор с отвращением поднял на них глаза.
– Ненавижу этих гарпий!.. – прошипел он сквозь зубы. – Настоящие летучие крысы.
Хуго-одноногий обиженно возмутился: «Кьярр! Кьярр!» Остальные же птички продолжали весело верещать: «Юп-юп-юп!», не обращая внимания на оскорбления. А если бы они были внимательнее во время наших утренних бесед, то сейчас могли бы небрежно ответить директору отеля: «Цыц, невежда!» – и тем ввергнуть его в ступор. Хотя нет, у них в запасе имелось оружие получше. Как по команде они разом взвились в воздух, и кто-то из Хуго что-то уронил… И это что-то большой белой кляксой расплылось на плече чёрного пиджака Романа Монфора. Ухо тоже немножко забрызгалось.
– Плюх! – с чувством глубокого удовлетворения произнесла я, однако моя реплика потонула в ужасающих ругательствах директора отеля.
Ему пришлось слегка почистить пиджак носовым платком и этим довольствоваться, ибо в эту минуту на подъездную площадку отеля медленно вкатил чёрный лимузин. Из него вылезли двое мужчин. Очевидно, именно их ожидали Егоров и Монфор. Из окна своего номера 301 всю эту картину через объектив своего фотоаппарата внимательно наблюдал господин фон Дитрихштайн. Я очень надеялась, что момент с белой кляксой он тоже запечатлел.
– Интересно, да?
Я не заметила, как Тристан оказался между мной и Эми, и от неожиданности вздрогнула.
– Наблюдать за тем, как четверо мужчин пожимают друг другу руки? Да нет, не особенно.
– Даже если у одного из них бронированный чемоданчик, прикованный цепочкой к руке? – В голосе Тристана, как всегда, звучал беззаботный интерес.
– Ой! – Теперь и я заметила.
– Внутри наверняка находится то самое знаменитое колье, которое этот русский подарил жене на годовщину свадьбы, – предположила Эми. – Она наденет его завтра на новогодний бал.
Я удивлённо посмотрела на неё. Похоже, в отеле не осталось ни одного человека, который был бы не в курсе истинного имени так называемых Смирновых и их ювелирных изделий.
Тристан кивнул.
– Легендарный голубой бриллиант «Надежда», – тихо добавил он. – В нынешней огранке его вес составляет невероятные тридцать пять целых пятьдесят шесть сотых карата. Огранка «подушка», обрамлён двенадцатью бриллиантами чистейшей воды, в оправе из восемнадцатикаратного белого золота. Когда-то принадлежал Екатерине Второй. После Октябрьской революции, в течение нескольких десятилетий, считался утерянным.
Четверо мужчин тем временем направились к вертящейся двери и один за другим скрылись за ней.
– На этом бриллианте якобы лежит проклятие, – продолжал Тристан. – Легенда гласит, что в семнадцатом веке его украли из тайного храмового комплекса в индийском городе Мадурае, где он играл роль третьего глаза золотой статуи богини Кали.
– Как интересно! Откуда ты всё это знаешь? – восхитилась Эми.
Тристан пожал плечами:
– О знаменитых драгоценностях я знаю более или менее всё: дедушка рассказывал мне эти истории, когда я был маленьким. С индийской богиней Кали лучше не связываться. Жаль, что грабители семнадцатого века этого не знали. Не случайно Кали носит юбку из отрубленных рук и держит в ладонях меч и чашу, наполненную кровью. Это богиня смерти, одержимая жаждой разрушения, а её обязанность – сохранять равновесие в мире. Неудивительно, что её третий глаз никому не принёс счастья.
Эми передёрнуло:
– Я бы не хотела надевать этот камень!
– Однако он сказочно прекрасен, – ответил Тристан и, улыбнувшись, посмотрел наверх, на окно номера 301, которое господин фон Дитрихштайн как раз закрывал. – И чрезвычайно фотогеничен.
– И очень востребован, – добавила я, потому что в этот момент господин Хубер из номера 117 пересёк подъездную площадку и вошёл в вертящуюся дверь, явно следуя за Егоровым, Монфором и приезжими. Откуда он вдруг взялся?
– Это уж точно, – тихо согласился Тристан. – На чёрном рынке камень вполне реально продать за ту же цену, что и на официальном аукционе. В мире полно богатых безумцев, которым плевать на закон. Они бы отдали всё на свете за то, чтобы напялить этот бриллиант на себя. Абсолютно всё!
О господи! А я ведь только что более или менее успокоилась и засунула подальше свою манию преследования (вместе с воображаемой шапочкой из фольги).
– Прекрати пугать нас! – огрызнулась я на Тристана, краем глаза поймав изумлённый взгляд Эми.
Тристан тонко улыбнулся.
– Русское слово «надежда» говорит само за себя, – ответил он и красиво запрыгнул на снежную стену. – Кстати о надеждах. Эми, ты ведь в курсе, что Эйден в тебя влюблён? Парень просто слишком горд и не может тебе в этом признаться, потому что боится, что ты будешь общаться с ним из жалости. – Тристан даже не остановился, чтобы посмотреть, как недоверие на лице Эми сменялось смущением, а затем – неописуемым восторгом, а просто легко соскочил со стены, неторопливо пересёк подъездную площадку и скрылся в отеле.
В этот день я с ним больше не встречалась, иначе бы обязательно поблагодарила: после этого разговора мрачное настроение Эми как рукой сняло. Если его предположения соответствовали действительности, счастье Эйдена и Эми больше ничто не могло омрачить.
Ну и ладно. Хорошо, что хотя бы одна из нас будет счастлива. Я радовалась за Эми от всей души.
В отличие от неё моих душевных сил в настоящий момент не хватало даже на то, чтобы спокойно пройти мимо стойки регистрации. Я страшно злилась, что Бен улыбается мне как ни в чём не бывало. Пусть не воображает, что вчерашняя сцена меня хоть как-то задела! Я попыталась мило улыбнуться в ответ и даже приветливо помахала ему, прежде чем подняться по лестнице. Когда-то я читала, что, если улыбаться в течение минуты, в организме начинает выделяться гормон счастья – эндорфин. В данный момент я была не в состоянии удержать на лице улыбку даже в течение тридцати секунд. Потому что на самом деле вчерашняя сцена меня ужасно задела! Возможно, в моём организме выработка гормонов счастья прекратилась раз и навсегда.
Видимо, именно поэтому у меня на лбу созрел здоровенный прыщ, который я обнаружила чуть позже перед зеркалом. Я даже обрезала себе прядь волос на лбу, чтобы скрыть его, что, конечно, было верхом идиотизма. Теперь у меня на лбу образовались сразу две достопримечательности: огромный прыщ и обрезанная четвертушка чёлки. В совокупности это выглядело хуже некуда.
Понятное дело, что эти изменения на моём лице сразу бросились в глаза Бену, когда мы столкнулись в следующий раз. Перед началом вечерней смены в спа-центре я собиралась ненадолго заглянуть к Павлу. Когда я вошла туда, первое, что увидела, это по пояс голого Бена, стоявшего на табуретке. Вокруг него расхаживал Павел, закалывавший булавками красовавшиеся на Бене чёрные брюки.
– Ой, я не знала, что ты здесь… – невнятно пробормотала я. Вообще-то это была правда, ведь смена Бена ещё не закончилась.
– Что с твоими волосами? – тут же поинтересовался Бен.
После этого воцарилась тишина. В роли посредника и комментатора выступил Павел:
– Бедному мальчику нужен смокинг для завтрашнего вечера, и он только что об этом вспомнил. В смокингах хорошо то, что они никогда не выходят из моды, их только нужно подогнать по фигуре. Сам смокинг мы уже посадили на булавки. Мальчик позаимствовал папину рубашку, и я её уже перешил. Нужно только выгладить. – Он указал на белоснежную рубашку для смокинга, висевшую на спинке стула. – Если хочешь мне помочь… Ой, твои волосы странно выглядят, Фанечка, что ты с ними сделала?
– Там прыщ, – насупившись ответила я, взяла рубашку и понесла её к гладильной доске.
– Но зачем из-за этого сразу себя уродовать? – удивлённо спросил Бен.
– Очень большой прыщ. Не меньше восемнадцати карат, – объяснила я.
Бен захихикал.
Я наклонилась, чтобы включить утюг.
– Я рада, что у тебя такое замечательное настроение, Бенни! – Я попыталась сымитировать высокий голос Как-её-там и при этом слегка шепелявила: – Ты такой дуфка, Бенни! Ты лущший!
Бен перестал хихикать.
– Что я могу поделать, если… нравлюсь окружающим! – огрызнулся он. – Я ей телефон починил, и больше ничего.
– Пожалуйста, будь осторожна с рубашкой. – Увидев, как яростно я наглаживаю её, Павел озабоченно наморщил лоб. – Она у нас одна. А бал уже завтра.
– Ладно-ладно.
Нет, я не буду, ни за что не буду упоминать ни Гретхен, ни тот факт, что Бен должен танцевать с ней вальс…
– Что там в результате с господином Хубером из номера сто семнадцать? – вместо этого спросила я.
Господи, неужели он не может наконец одеться? Всё время мои глаза возвращались к его голому торсу, особенно когда Бен скрестил на груди тренированные мускулистые руки. Похоже, всё своё свободное время он делал то приседания, то отжимания, то поднимал штангу, иначе как ему удавалось поддерживать такую физическую форму?..
– Я как раз хотел рассказать тебе о нём вчера вечером, – заметил Бен. – Но ты вдруг сбежала.
– Да нет, это не я – это инопланетяне внезапно телепортировали меня на конференцию конспирологов в свою летающую тарелку. – Я поставила утюг на подол рубашки, чтобы прогладить его. – Ну давай, говори уже, что ты выяснил.
Павел вздохнул:
– Я не люблю, когда вы ругаетесь. Хотите, пойдём завтра вечером со мной на концерт в иезуитскую церковь в Сьоне. Там будет прекрасная церковная музыка. Для души самое то. Я всегда туда хожу на Новый год. Она наполняет меня спокойствием и силой.
– Павел, но мы же не ругаемся, мы просто разговариваем. Я не виновата, что из Бена всё нужно клещами вытягивать. Наверное, потому, что на самом деле он ничего не выяснил, он был слишком занят – чинил мобильные телефоны и работал душкой.