Нет! Только не всё сначала. Ну пожалуйста! Только не Пьер!
Пьер, который с такой любовью кормил Запретную кошку холодным мясом. Пьер, который каждое утро лукаво улыбался мне, и улыбка преображала его милое длинноносое лицо. Пьер, который оставлял мне пирожные с малиной и снабжал меня сдобными булками для Хуго!
– Ты не звонил месье Роше, ведь так? – глухо спросила я. Вообще-то ответ на этот вопрос я уже знала, но хотела услышать его от Пьера.
– Нет, не звонил! – весело мотнул головой Пьер. – Но я позвонил другому человеку, и он очень обрадовался, что вы с девочкой сидите в прачечной живые и невредимые. – Повар улыбнулся – лукаво, как всегда. – Ну ты даёшь, Фанни! Выпрыгнуть из окна вместе с ребёнком, который без сознания! Всё это могло плохо кончиться. Госпожа Людвиг ужасно злится, хочу я тебе сказать. А господин Людвиг хотел уже плюнуть на всю эту операцию.
Я опустила глаза на Дашу. Сейчас мне хотелось тоже как-нибудь потерять сознание, тогда мне хотя бы не пришлось всё это выслушивать. Эх, если бы я сидела в прачечной смирно…
– Я бы тебя всё равно обнаружил, – продолжал Пьер, словно читая мои мысли. – Ежу понятно, что ты должна была пробраться назад в отель через какую-нибудь из подвальных дверей, – кстати, как ты сюда в результате пробралась? – а прачечную ты знаешь лучше всего. – Он откинулся на спинку стула, ловко поигрывая ножом между пальцами. – А ты как думала, зачем мне нужна была большая корзина с булками? Чтобы незаметно вынести малышку из отеля. Никто ничего не заподозрит. Шеф-повар не только разрешил мне захватить с собой чёрствые булочки, но прямо-таки потребовал сделать это.
«А как же я?» – хотела было спросить я, хотя ответ на этот вопрос тоже знала и мне не хотелось его слышать. Хватило взгляда на острый кухонный нож Пьера.
– А я-то думала, мы друзья… – Это было единственное, что пришло мне в голову.
Пьер улыбнулся мне поверх горлышка бутылки с грушевым шнапсом:
– Ты мне нравишься, Фанни. Правда, ты славная девушка. Но тот факт, что я периодически оставлял для тебя лакомства, ещё не делает нас друзьями. Ты понятия не имеешь, как устроена жизнь. Например, знаешь, сколько зарабатывает повар? – Я молчала, но он и не ожидал, что я отвечу. – Знаешь, что мне приходится терпеть? Это справедливо, по-твоему? Одни пашут как лошади и всё равно всегда без гроша, а другие, у которых денег куры не клюют, приезжают сюда на отдых и устраивают скандал, если им подали недостаточно удавшуюся яичницу онсэн-тамаго! Ведь это несправедливо, не так ли? Каждый в этом проклятом мире сам за себя, и я не собираюсь отказываться от предложения, которое позволит мне раз и навсегда освободиться из кухонного рабства. Ты же понимаешь, что я имею в виду, правда?
Я слышала, что он говорил, но понимала ли я его? Вряд ли. Мои мысли разбегались, как тараканы. Сколько времени прошло с тех пор, как Пьер сообщил Людвигам, где мы находимся, и сколько времени им понадобится, чтобы спуститься в подвал? И что они сделают со мной? Одурманят, как Дашу, и возьмут с собой, чтобы я их не выдала? Но я вряд ли помещусь в корзину для булочек. Вероятнее всего, они меня просто сразу пристрелят. Или, возможно, Пьер расправится со мной своим ножом – за те деньги, что они ему пообещали?..
Нужно было хотя бы попытаться предпринять что-то. Ради Дашиного и моего спасения. И ради моих родителей. Они не переживут, если я умру, не получив школьного аттестата!.. Нет, так думать было, конечно, нечестно. И совершенно не к месту.
Я бросила взгляд на ангельское личико спящей Даши и встала.
– Только не делай глупостей, Фанни! – Пьер тоже поднялся, помахивая ножом.
– Я только хочу переложить её вон туда. – Я показала на кучу белья, на которой девочка лежала, когда мы пробрались в прачечную.
Пьер кивнул:
– Ладно. А потом ты снова сядешь на место, понятно?
– Понятно.
Я побрела к белью с видом человека, только что потерявшего последнюю надежду, и осторожно уложила Дашу. Я понятия не имела, что делать, но что-то надо было делать. И немедленно.
Когда я обернулась, свет на потолке замигал. Не одна лампа, а почему-то все сразу. Наша огромная прачечная то погружалась в темноту, то снова освещалась. И вдруг одна из стиральных машин загрохотала. Могу поклясться, что подобные звуки издавала только Старая Берта, однако до этого я сама отключила её от розетки!
– Что за чёрт?!
Пьер вскочил и, не выпуская нож из руки, прыгнул мимо меня к стиральным машинам.
Это был мой шанс. Я схватила бутылку с грушевым шнапсом и со всей силы хватила ею Пьера по голове. Бутылка, как ни странно, не разбилась. По инерции она вылетела у меня из рук и обиженно покатилась по полу. Пьер упал на колени. К сожалению, вырубить его мне не удалось, разве что слегка оглушить.
Бывают же на свете такие люди с железными черепами! К тому же он по-прежнему держал в руке нож.
Я огляделась по сторонам и лихорадочно схватила первое, что попалось мне под руку. Это оказался утюг.
Шатаясь, Пьер поднялся на ноги. Ни в коем случае нельзя было дать ему окончательно прийти в себя, поэтому я схватила утюг за провод, размахнулась и запустила его Пьеру в ноги. Где-то я читала, что голень – самая крупная кость человеческого организма и что, если её повредить, у человека просто глаза вылезут на лоб от боли.
Похоже, так оно и было, особенно если в голень со всей силы врезается металлический утюг, раскрученный на проводе, как камень на верёвочке. Пьер заорал и снова упал на колени. На этот раз он выронил нож. Острый край утюга даже порвал ему брючину.
Старая Берта или какая-то другая неожиданно загрохотавшая техника тем временем умолкла. Свет тоже перестал мигать.
Яростно сопевший Пьер пытался подняться на ноги, уцепившись за Толстую Бабёху. Вопреки своей всегдашней привычке, Павел сегодня выключил её, не догладив бельё. В катке осталась пятиметровая парадная дорожка из штофа, ширина которой была около пятидесяти сантиметров, одна из тех, которые в ресторане использовались для сервировки праздничного ужина. Две трети дорожки оставались неглажеными.
Недолго думая, я схватила свободный конец дорожки и воткнула его между валиками Толстой Бабёхи с другой стороны от Пьера, барахтавшегося рядом, так, что он оказался как бы в петле из ткани, перевела выключатель сбоку в положение «вкл» и отскочила назад.
Пьер и моргнуть не успел, как оказался вплотную прижатым к бельевому катку, куда слева и справа от него затягивало дорожку. А то, что затянуло бельевым катком, освободить можно было только с большим трудом – уж это было известно всем в прачечной. Хотя повар бешено размахивал руками, дотянуться до выключателя он не мог.
– Ты, коварная дрянь! – проревел Пьер, когда до него дошло, что он оказался в ловушке, притянутый к одному из самых мощных гладильных катков в отрасли прачечных услуг. В смысле, когда Толстую Бабёху приобрели, так оно, без сомнения, и было. – Я тебя всё равно замочу!
– Скорее уж каток тебя разгладит так, как праздничную скатерть, – сказала я.
На всякий случай я наподдала ногой по ножу, и он улетел под плиссировочную машину, стоявшую тут же.
– Ну ладно, я пока пойду. – Я вежливо попрощалась и взяла Дашу с кучи белья. – Если уж я пробралась через угольный подвал внутрь, то наверняка выберусь через него и наружу. – Привет Людвигам!
Пьер проорал что-то такое нецензурное, что смутило бы даже Грейси.
Мои слова насчёт угольного подвала, конечно, были отвлекающим манёвром. На самом деле я собиралась вылезти через лыжный подвал. Крутая угольная горка прекрасно подходила для того, чтобы проникнуть внутрь, но вылезти наружу через неё было значительно сложнее, особенно с бесчувственным ребёнком на руках. Хорошо, что Пьер, прижатый к Толстой Бабёхе, не мог подсмотреть, куда я направилась на самом деле. Для этого ему пришлось бы вывернуть голову на сто восемьдесят градусов. Впрочем, он и не пытался: каток неотвратимо засасывал его, а он изо всех сил сопротивлялся. Я чуть не испустила победный вопль. Однако рано радоваться, ведь ни я, ни Даша ещё не были в безопасности. В тот момент, когда я собиралась нырнуть в проход, соединявший прачечную с лыжным подвалом, по моим волосам скользнуло что-то влажное. Я, испугавшись, остановилась. И очень правильно сделала, потому что в следующую секунду увидела, как на стекло двери, ведущей к наружной лестнице, упала чья-то тень. Затем дверь отворилась.
Я едва успела нырнуть в угол и вместе с Дашей втиснуться за шкафчик, в котором держали лыжную мазь. Я затаилась, как мышка, всей душой надеясь, что в полутьме нас не разглядят. Из прачечной по-прежнему раздавалась громкая брань, к которой теперь присоединился женский голос. Госпожа Людвиг наконец-то добралась до своего сообщника. А господин Людвиг решил проникнуть в отель через чёрный ход. Очень умно! Ещё бы две секунды – и я угодила бы прямо в его объятия. Однако теперь он торопился на шум и в нашу сторону, слава богу, даже не взглянул.
Я перевела дух. Теперь у меня было два пути. Один – бежать с Дашей через лыжный подвал. Или же…
Послышался щелчок – и Толстая Бабёха перестала гудеть.
– Она смылась через угольный подвал! – В голосе Пьера звучала неприкрытая ярость. – Вам нужно вон туда!
Я осторожно опустила Дашу на пол, положив её голову на веник. Выйдя из-за шкафчика, я прокралась обратно, перебегая от машины к машине. Как я теперь была благодарна фрейлейн Мюллер за то, что она требовала от всего персонала носить туфли, не производящие шума! Будем надеяться, я ещё успею её поблагодарить. Притаившись за сушилкой, я наблюдала, как Пьер направился к угольному погребу. За ним поспешно последовали пушистые седые головы обоих Людвигов.
– Если она ещё не вылезла из подвала, она моя! – услышала я слова Пьера.
– Судя по всему, она хитрая маленькая тварь, – это сказал господин Людвиг. Он шагнул в угольный подвал последним. В руке у него был пистолет, заставивший меня на секунду оцепенеть.
Я понимала: то, что я задумала, крайне легкомысленно, но, если у меня всё получится, я одним ударом отделаюсь от всех троих. Я набрала воздуха в грудь, выскочила из моего укрытия и на цыпочках побежала к двери.