– Наверно, украли… – неуверенно предположил кто-то из ценителей.
– Кто? – Профессор Матвеев задал просто-таки идеальный по своей бессмысленности вопрос.
– Заявление надо писать в милицию, – сказал один из приглашенных. – Оно, конечно, дело нежелательное – впутывать сюда власть. Это мы понимаем… Но как же быть? Частных детективов у нас нет.
– Да-да… – рассеянно кивнул Леонтий Кузьмич. – Я подумаю…
Гости, толпясь, стали спускаться по лестнице. Все понимали, что сейчас никакого проку от их присутствия на профессорской даче не будет. Даже наоборот – профессору Матвееву надо побыть в одиночестве и подумать, что делать дальше. И советчики ему в таком деле без надобности. Потому что речь, как-никак, шла о ценнейшем предмете. Ценнейшем – и в плане культуры, и, между прочим, в плане материальном.
– Как бы он не наложил на себя руки с горя, – сказал один ценитель другому, садясь в машину. – Утратить такую вещь! Это, знаете ли, не всякий может выдержать.
– Думаю, не наложит, – сказал другой ценитель. – Пока есть надежда отыскать икону, какой смысл сводить с собой счеты? Вот когда надежды совсем не останется, тогда все может быть… Помните такого коллекционера – Семена Карловича Мифицкого? У которого также украли какую-то исключительную вещицу?
– Как не помнить? Громкие были похороны… А вещицу-то, кажется, так и не нашли.
– А может, и нашли. Нам-то с вами откуда это знать? Кто бы нам об этом доложил?
– Да… А все-таки была ли на самом деле у нашего уважаемого профессора такая редкость? Подумать только – шестой или седьмой век! Раритет в единственном экземпляре!
– Наверно, была… Иначе зачем бы уважаемому профессору устраивать весь этот балаган? Была, да украли… Честно сказать, я бы тоже подумал насчет того, чтобы украсть, – такую-то редкость! Конечно, если бы я знал, что она и в самом деле существует. Да еще совсем рядом. Ладно-ладно, шучу я! Ну что, коллега, оставим профессора в его горе да поедем обратно, так сказать, несолоно хлебавши. Ну, а что еще нам остается делать?
Глава 2
В МУРе подполковника Егора Прилепского называли «курортником». Причем и в глаза, и за глаза – как придется. В таком прозвище ничего особо обидного не было – мало ли как обзывают друг друга оперативники? Но вместе с тем здесь присутствовала и некая скрытая зависть со стороны коллег. В самом деле, как тут не позавидовать? У большинства сыщиков – работы по самую макушку, а зачастую и поверх макушки. Квартирные кражи, всевозможные мошенничества, убийства… И приходилось расследовать сразу по нескольку преступлений одновременно. Просто-таки девятый вал – по-другому и не скажешь!
А вот у Егора Прилепского в этом плане была сплошная тишь и благодать. Ему не приходилось разрываться на части, расследуя одновременно и какое-нибудь убийство, и кражу, и мошенничество. Он мог позволить себе сосредоточиться на одном-единственном деле и, не торопясь, расследовать его хоть целый год. К тому же у Прилепского было целых три помощника – молодых и энергичных оперативника. Чем вам не курорт? И кем, как не «курортником», можно было еще назвать Егора?
За что Прилепскому выпала такая райская жизнь? Тут все дело было в том, какие именно преступления он расследовал. Прилепский специализировался на раскрытии краж предметов искусства. Разумеется, не только краж как таковых, а и всех прочих преступлений, так или иначе связанных с такими кражами. А случались в качестве приложения к кражам и мошенничества, и убийства, и таинственные исчезновения людей, и чего только не случалось!
Вот все это Прилепский вместе со своими помощниками и расследовал. А почему все-таки «курортник»? А потому, что кража предмета искусства – это, если можно так выразиться, преступление штучное. То есть такие кражи случаются нечасто, не каждый день и, может, даже не каждый месяц. Картину ли, икону ли, золоченый ли подсвечник или хотя бы какую-нибудь усыпанную драгоценными каменьями царскую плевательницу так вот запросто не украдешь. Тут своя специфика, к таким кражам готовятся долго, иногда годами. Потому что украсть – это еще не все, надо заранее подумать, как быть с украденной плевательницей, куда ее девать, где до поры до времени хранить, кому продать… Ведь не для того вор ее крадет, чтобы самому плевать в нее по-царски! Нет, он ее крадет, чтобы выгодно продать. А стоят они баснословно дорого, а потому покупатель должен быть при деньгах. Ну, а покупателей с большими деньгами не так и много, их еще пойди поищи…
Вот потому-то такие преступления случаются нечасто. Но и расследовать их – дело долгое, сложное и муторное. Порой даже самое изощренное убийство раскрыть намного проще. Чтобы отыскать какую-нибудь средней руки картину или какой-нибудь наконечник неандертальского копья, порой приходится затратить на это много месяцев. А иногда – и лет. А что уж говорить об известнейших, редчайших предметах искусства! Тут порой, чтобы их отыскать, а вдобавок – изобличить и задержать воров, приходится буквально наизнанку выворачиваться! Но поди растолкуй все эти особенности коллегам-завистникам! «Курортник» – и все тут! Ну да ладно. Прилепский никогда не обижался на такое прозвище, он вообще был человеком необидчивым и беззлобным.
Почему именно Егору Прилепскому было поручено расследование таких специфических дел? Ну, ведь кому-то же надо их расследовать… Егор отродясь не был каким-то особенным знатоком искусства, он оканчивал обычную академию МВД, где приобрел стандартные милицейские знания, которые, по сути, ничего общего с высоким искусством не имеют.
А все остальное случилось уже потом. Целых четыре года Егор работал «на земле», расследуя все, что случалось на его участке и что имело хотя бы отдаленное отношение к криминалу. Но однажды Егора вызвало к себе высокое милицейское начальство. Егор, конечно, был уверен, что за нагоняем, потому что а для чего же еще можно вызвать обычного оперативника в высокий кабинет? Не для того же, чтобы вручить Егору премию в размере месячного оклада! И не для награждения медалью за безупречную службу!
Действительно, не за премией и не за медалью Егора вызвали в начальственный кабинет. Но и не для того, чтобы устроить ему нагоняй. Разговор случился совсем на другую тему, и тема эта была для Егора весьма и весьма неожиданной.
– Мы слышали, – сказало начальство Егору, – что ты сочиняешь стихи. Это так и есть?
Егор сильно удивился такому вопросу, и в первую очередь потому, что не мог понять, откуда начальство об этом узнало. Да, он действительно сочинял стихи, но поэтом себя не считал, сочинение стихов было для него некой отдушиной, способом прийти в себя после изматывающих дней и ночей, после засад, погонь и допросов – словом, всего того, в чем, собственно, и состоит работа сыщика. Егор даже никому не показывал своих стихов, он сочинял их исключительно для себя, для своих внутренних, душевных потребностей, – а вот поди ж ты, все равно начальство об этом каким-то образом узнало. А главное – для чего это начальству нужно? Кому какое дело, чем занимается Егор в свободное время? Пускай он даже вышивает крестиком – это его личное дело!
– Да какие там стихи! – смущенно пробормотал Егор. – Это так… Для внутреннего употребления. Да и нечасто сочиняю. И вообще – к моей работе стихи не имеют никакого отношения. Работа работой, а все прочее – это так… Баловство.
– Ну-ну, не скромничай! – ответило на это начальство. – Просто так, ради баловства, стихов никто не сочиняет. А значит, у тебя – тонкая душевная организация. Ты, стало быть, любишь и понимаешь искусство. Есть, понимаешь, в тебе чувство прекрасного. Умеешь отличить песню канарейки от карканья вороны. Не каждому это дано! А уж милицейским сыщикам тем более. Потому что сыщик – это существо прозаичное и прагматичное. А ты вот у нас – поэт…
– Да какой поэт! – замахал Егор руками. – Говорю же вам…
– А ты не перебивай! – строго заметило начальство. – Потому что не просто так затеян с тобой этот разговор. А с умыслом. С дальним прицелом, иначе говоря.
И начальство тут же разъяснило, в чем именно состоит этот самый умысел и прицел. Оказалось, что недавно в МУРе освободилась вакансия. Прежний сыщик, ее занимавший, ушел на пенсию, и вот теперь начальство подыскивает на эту же самую должность новую кандидатуру. А должность между тем очень даже замечательная – как раз в соответствии с душевной организацией Егора. Короче: ушедший на покой сыщик расследовал кражи всевозможных предметов искусства. И теперь эту должность начальство предлагает Егору. По мнению начальства, эта должность просто-таки создана для Егора, потому что у него – тонкая душевная организация. Вот – он даже стихи сочиняет… Значит, ему и быть сыщиком по розыску всяческих красот и древностей. Возражения не принимаются, потому что это приказ, а всевозможные сомнения Егор может оставить при себе.
Вот так Егор Прилепский и стал сыщиком по розыску красот и древностей – как образно и остроумно выразилось начальство. Конечно, в этих самых красотах и древностях он поначалу мало что смыслил, многому пришлось учиться, и это была непростая наука. Но все в конце концов образовалось и уладилось, и сейчас Егор Прилепский был уже старшим оперуполномоченным, подполковником, и кое-что в красотах и древностях он понимал.
Именно Егор вместе со своими подчиненными и занялся поиском пропавшей древней иконы, на которой был изображен Иоанн Лествичник. Профессор Матвеев все-таки решился и обратился в милицию. Он позвонил по телефону. Говорил Леонтий Кузьмич взволнованно и сбивчиво, и Прилепский не сразу уразумел – а что, собственно, у профессора случилось и какая помощь ему нужна. Вначале Егору даже показалось, что это звонит вовсе даже не профессор, а какой-то неумный шутник, причем в состоянии опьянения. Но вскоре Прилепский понял, что это никакой не шутник и никакой не пьяный, а, кажется, и в самом деле профессор, но только до чрезвычайности взволнованный и расстроенный.
– Ждите меня на месте! – сказал Прилепский профессору. – Я скоро буду!