и для остального мира.
Для нас наступил день гнева. Нам не раз был указан верный путь, но мы предпочли блуждать во тьме. Когда путеводные огни гаснут, будем благодарны и за то, что в нас осталось достаточно внутреннего горения; мы светимся как светлячки. Мы слишком много – и слишком мало – заимствовали от ослепительного света гения. Веками нам бывало достаточно купаться в фосфорическом блеске, какой излучали великие люди. Мы сидели и смотрели, вместо того чтобы самим подхватить зажженный факел. И наконец, чтобы ничто не сгорело от искр радости или безумия, предпочли холодный огонь.
Горе тем, которые идут в Египет за помощию, надеются на коней и полагаются на колесницы, потому что их много, и на всадников, потому что они весьма сильны, а на Святого Израилева не взирают и к Господу не прибегают!
Так говорится в Книге пророка Исаии (глава 31, стих 1).
А я говорю вам: «Даже если все наши создания сгинут и чистые сгинут с нечистыми, даже если сами пророки умолкнут, ничто не помешает приходу Сиона!»
Искание[103]Перевод В. Минушина
«Что станешь делать, если я умру?» – такой вопрос автор задает матери своих четверых детей. В 1930 году в Германии, где шесть миллионов безработных. Георгу Дибберну в то время сорок один, в юности он провел несколько чудесных лет среди маори в Новой Зеландии. Теперь он сидит на пособии по бедности и все ценные вещи заложены или проданы. Все, кроме тридцатидвухфутовой лодки, которую он окрестил «Те Рапунга» – «Темное солнце» на языке маори. В Германии у него нет никакой надежды; он недостаточно подвержен стадному инстинкту, чтобы быть хорошим коммунистом, и недостаточно милитарист, чтобы быть хорошим нацистом. Он говорит начистоту с самим собой и решает, что не будет живым трупом. Возьмет лодку, поднимет парус и поплывет в Новую Зеландию, где его ждет мама Ранги, маорийская женщина – его духовная мать.
Вырваться или умереть! Такое решение в то или иное время приходится принимать всем нам. Не хлебом единым живет человек. Георг Дибберн повинуется внутреннему голосу, оставляет жену и детей, которых любит, и поднимает парус. Это отчаянный поступок – но это поступок! – а он не тот человек, который боится последствий своих поступков. У него уходит пять лет на то, чтобы добраться до Новой Зеландии, а когда он наконец добирается, мамы Ринги уже нет на свете, она умерла. Но в ходе длительного и плодотворного плавания Георг Дибберн находит себя. «Если мы в гармонии с жизнью, – делает он открытие, – жизнь нас поддерживает». Или, как он пишет в другом месте, «чем больше мы познаем себя – нашу индивидуальность, – тем больше познаем Бога».
Каждой мыслью, каждым поступком Георг Дибберн доказывает свою зрелость. «В настоящее время, – говорит он, – я уже не могу быть частью одной нации, только большей группы, человечества». А когда Георг Дибберн что-то говорит, он и думает, и действует согласно сказанному. Он плывет под флагом, который сам придумал; он придумал и свой собственный паспорт, в котором объявляет себя «гражданином мира». Что было бы, хочется спросить, если бы все, кто проповедует братство людей, последовали его примеру? Как долго продержались бы дурацкие барьеры и ограничения, вводимые национальной принадлежностью?
Важность этой книги, которая, собственно, есть бортовой журнал духовного путешествия, – в показываемом ею примере. Полагаясь единственно на себя, на свои духовные силы, Дибберн открывает ценность взаимозависимости. Находясь посреди океана, в полнейшей тишине просиживая долгие часы у румпеля, этот человек все обдумывает для себя. «Человеку нужны даль и одиночество», – говорит он. В море мало какие книги выдерживают испытание. Все, кроме Библии, летит за борт. «Я нахожу, что мои собственные мысли не менее интересны мыслей, выраженных в книгах». Сказать по правде, читатель, углубляясь в книгу, обнаружит, что мысли Георга Дибберна намного интересней мыслей большинства писателей. Георг Дибберн действительно думает. И чем больше он думает, тем более я нахожу в нем совпадений со всеми великими мыслителями. Но Георг Дибберн выше многих мыслителей в том, что он воплощает слова в действие. В этом он приближается к религиозным фигурам. «Я могу прийти к истине только через грех, – рассуждает он наедине с собой. – Отказ от попытки равносилен бездействию, которое равносильно прижизненной смерти. Смерть – расплата за грех, следовательно бездействие – грех».
Долгое путешествие – не бегство, а искание. Человек ищет способ быть полезным миру. К концу пути он понимает, что его предназначение в жизни – «служить мостом доброй воли». Un homme de bonne volonte![104] Он такой, этот Георг Дибберн, и даже больше. Настоящий крестоносец. Если он не сделает больше ничего, лишь оставит нам эту книгу, он одной ею окажет великую услугу человечеству. Она из разряда тех книг, которые действительно стимулируют, которые вдохновляют. Физические приключения, физические опасности ничто по сравнению с нравственными и духовными борениями, о которых он повествует. Он неизменно правдив и откровенен и чем больше обнажает душу, тем в большем оказывается согласии со своим ближним. Яростные штормы приводят его в экстаз, он чувствует себя единым со всей вселенной. Море для него как защитница-мать; настоящая мерзость начинается на суше. Он никогда не испытывает страха перед морем, каким бы утлым ни было его суденышко; это земля предстает перед ним чреватой опасностями. В Лас-Пальмас, последнем порту, откуда Колумб отправился на поиски Америки, Дибберн посещает маленькую церквушку, где Колумб преклонял колена, прося благословить его плавание. «Что испытала душа этого человека, Колумба? – спрашивает он себя. – Какая судьба ждет того, кто первый пролагает путь, какая ответственность лежит на нем? Не мешает призвать на помощь всех добрых духов, чтобы они придали сил первопроходцу… Тому, кто осознанный первопроходец, – какое нужно мужество, какая вера!» Размышляя таким образом, он наконец приходит к заключению, что «наше путешествие – лишь средство достижения цели; приключение – плавание по океану духа в поисках морского (зримого) пути к Богу. Я не должен поддаваться страху. Должен плыть в неизвестность, и моя команда: правонарушители, преступники – мои страсти, вожделения, ложь, лень и многие иные препятствия; но также есть во мне одна сила – сердце, полное жаркой любви – любви к человеку, к миру, красоте, чистоте, истине, все, что мы называем Богом. Так есть, и да будет то, что будет…»
В Карибском море («взломанной шкатулке с драгоценностями, рассыпавшимися по окровавленной палубе») его одолевают мысли об испанцах с их жаждой золота, работорговлей, пиратством и беззаконием, нескончаемыми преступлениями… все посреди окружающего рая. «Возможно, – размышляет он, – наступит время, когда народные массы на континентах потеряют свою свободу, чтобы осознать ценность свободы… Как много мы говорим о свободе, мы, кто столь несвободен, как много говорим о христианстве, когда все наши народы служат иным богам! Это может случиться, в конце концов, как случилось со мной. Беспечное замечание о том, что я отправлюсь в море на утлой лодчонке, поставило меня перед необходимостью или взять назад свои слова, или отправиться в плавание. Так что, дабы оправдаться, нам все же придется жить по-христиански».
К концу книги он высказывает ту же мысль более остро. Вот он на краю света, его жена и дети по-прежнему в Германии – и прошло уже пять лет. Он только что расстался со своим другом Гюнтером, который был его напарником на «Те Рапунга» и действительно странным парнем, но все же большим другом. Неожиданно он ощущает себя одиноким и беззащитным, будущее видится ему неопределенным. Когда снова увидит он жену и детей? – спрашивает он себя. И говорит: «Когда солдат получает приказ выступать, он не знает, куда, надолго ли и вообще вернется ли живым. Никто ни о чем не спрашивает, никто не возражает и не считает, что это необычно; но если человек следует за своим Богом, прислушивается к своей совести, его не одобряют, – странно, сколь мало человек самостоятелен, сколь полно он принадлежит обществу…» Но к этому времени Георг Дибберн знает, под каким флагом следовать и в чем его призвание. Мысли, подобные высказанным выше, не повторяются, просто приступы дурного настроения случаются и у самых отважных.
По иронии судьбы этот человек, по-настоящему ставший свободным, прежде всего свободным от ненависти, страха и предрассудков, этот человек, обрубивший все связи, отказавшийся от всех притязаний, кроме службы человечеству, был помещен в концлагерь в Новой Зеландии из-за своего немецкого происхождения. И не в первый раз. То же самое случилось с ним в том же месте во время Первой мировой войны. Его издатели не знают, что происходило с ним в промежутке между двумя войнами. Я написал ему сразу же, как прочел его книгу. Надеюсь, другие, кто прочитает ее, поступят сходным образом. Человек, подобный Дибберну, имеет право знать, каких друзей во внешнем мире принесла ему его книга. Не то чтобы он нуждался в нас – это мы нуждаемся в нем.
Здесь я хотел остановиться, поскольку объем рецензии ограничен. Но, чувствую, необходимо добавить несколько слов… Из того, что очаровывает в этой книге, назову ее неспешность. Где-то в Тихом океане Дибберн отмечает, что научился сидеть и ничего не делать. Великое достижение! И где-то в середине этого долгого плавания, когда отношения со странным помощником достигли угрожающей точки, он припоминает, что даже мальчишкой всегда побеждал, так сказать, уступая, как в джиу-джитсу. Он внушает: когда велят пройти одну милю, пройди две! Вторая миля и есть главная, она показывает, насколько ты мужчина. «Боль – это то, что заставляет усвоить урок», – настаивает он. Во всех этих наблюдениях он проявляет себя приверженцем даосизма. Человек вступает на путь, чтобы стать Путем.
Кто-то может подумать, читая этот поверхностный отзыв, что Дибберн не в состоянии приспособиться к человеческому обществу, выпадает из него. Это не так. Уж если на то пошло, это общество не в состоянии приспособиться к человеку вроде Дибберна. В этом отношении он напоминает нашего собственного Торо. Подобные люди намного опережают общество; их трагедия в том, что они обречены дожидаться, пока другие не догонят их. Дибберн не ренегат и не эскапист, это бессмысленные термины, как подумаешь, поскольку настоящий эскапист – это человек, адаптирующийся к миру, которого не приемлет. Чистота же и цельность таких людей, как Дибберн, мешает им встраиваться в наш мир. Живя своей жизнью и на свой лад, Дибберн заставляет нас понять, насколько большее удовольствие можно получать от жизни, даже находясь на периферии общества. Для него это не идеал; он отчаянно стремится к общению, к примирению с ближним, но на лучших условия