астелин подхватил меня на руки и нёс на глазах у всех. Но спорить бесполезно, и в ответе на мои возражения его голос приобретает новые ноты:
— Ты устала, а я нет, мне ничего не стоит тебя донести.
Усталость и тревога накатывают на меня. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть опостылевших изумлённых лиц, не думать о своём нынешнем положении. И проявление заботы светлого властелина — от этого ещё горше. Пусть во время войны он уничтожал целые армии, убивал тысячи людей и тёмных, но ко мне он всегда добр, я знаю его только с этой стороны.
Отступают запахи еды и вина, нас со светлым властелином окутывает вечерняя прохлада. А ведь он сразу, без испытаний на ревность, принял то, что я ведьма, не стыдился и не стыдится этого, и сейчас ему безразлично отношение окружающих к его поступку, а ведь мужчина, несущий женщину по улице — это неприлично, практически немыслимо, кроме случаев болезни. Я же просто устала.
Правда устала, но никак не могу преклонить голову на плечо властелина, хотя так было бы удобнее.
Он поднимается по ступеням и вносит меня в своё белое здание. Тихо шуршит одежда, пока он идёт на второй этаж. Плывя на сильных руках, я позволяю мыслям безвольно течь, позволяю воспоминаниям о Рейнале кружить меня, но они теперь отравлены: в них вкраплены мысли о светлом властелине, потому что он мой муж и хозяин по людским законам.
Пробегают по коже иголочки светлой магии.
— Искупаться хочешь? — спрашивает светлый властелин.
Искупаться, смывая с себя прикосновения Рейнала, его поцелуи, память о нём…
— Я слишком устала, завтра.
Не осуждая, не спрашивая ни о чём, светлый властелин относит меня в спальню. И мне почти жаль, что сердце болит о другом.
Ночью я несколько раз просыпаюсь от протяжных криков:
— А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а!
Бедный Бука всё никак не может успокоиться.
Этот же крик будит меня утром.
Рейнал… я с усилием прогоняю мысли о нём: не сейчас, до момента выбора ещё так много времени, можно пока не думать.
Зевая и потирая руки, расправляя измявшийся за ночь подол, выглядываю из комнаты.
Посередине второго этажа помельчавший лысый Бука, схватившись за уши, голосит:
— Домик! Мой домик! Во что она превратила мой уютный домик?! А-а-а-а-а! А-а-а-а!
— Соберись! — командует Жор и встряхивает его за плечи. — Соберись, у нас ещё столько дел! Нам ещё их развести надо!
— А-а-а! — заливается воплем-стоном Бука. — А-а!
— Держись! — Жор обнимает его, похлопывает по лысой спине. — Ты сможешь, ты справишься! Там на кухне завтрак для Марьяны, давай опять его съедим, чтобы она голодная сидела и думала, что Октавиан о ней не заботится.
— А-а-а-а! — орёт ему в ухо Бука.
Просто замечательно: они уже сговорились. И Жор — вот ведь обжора! Злостно съедает мои завтраки.
Я фыркаю.
Фамильяры подскакивают, испуганно оглядываются на меня. Разрыдавшись, Бука уходит в сторону комнат властелина и своей, а Жор недовольно надувается:
— Вот видишь, что ты натворила?
— Я? — От удивления даже подпрыгиваю. — Я? Это не ты ли мне насоветовал изменить дом? И не с советов ли этого самого Буки?
Жор раздувается ещё сильнее, топорщит усы.
— А за завтраки тебя не прощу! — подхватив подол, устремляюсь вниз, на кухню.
На несколько счастливых мгновений я снова чувствую себя прежней — почти беззаботной, до необходимости этого выбора, до столкновения с отвратительными желаниями мэра.
Но на столе стоит завтрак: закутанный в шерстяную ткань горшочек с кашей, а в тарелке под платком — сладкая булка с корицей и засахаренные фрукты. Сладости, их запах напоминают о Рейнале. Я медленно опускаюсь на стул.
Идти мне или не идти завтра на встречу с ним?
«Что же её тревожит?» — Октавиан, помедлив, мягко проводит пальцами по сфере, стирая изображение сидящей за столом Марьяны прикосновением к её губам, и неохотно возвращает отображение кабинета мэра.
Мэр развалился на кресле и ковыряет в носу. Подолгу разглядывает козявки, прежде чем вытереть их о кружевной платок.
Октавиан занимается документами, проверяет, считает, временами поглядывая на мэра. Тот редко покидает Окту, а значит, почти всегда в зоне действия заклинаний наблюдения.
Слежка за ним дело неприятное, но как подсказывает Октавиану опыт, в любых свидетельствах на допросах есть изрядная доля надуманного по злому умыслу или по недоумию, а когда дело касается его самого — из-за ужаса перед его силой или ненависти к ней. Не раз Октавиан сталкивался с тем, что люди предпочитали себя оговорить, чем продолжать следствие и общаться с ним. А служба мэра пока безупречна, чтобы по-настоящему на него давить. Быстрое решение по делу Марьяны может оказаться досадным недочётом. А может и чем-то большим.
Скрытое наблюдение — самый верный способ выведать нужную информацию, и мэром Октавиан занимается всерьёз.
Глава 17. Круг ведьм
Сердце болит. В груди тянет, опаляет холодом и согревает теплом надежды.
Как часто я мечтала услышать от Рейнала, что он ошибался, он понял, как я дорога ему, и больше не боится порицания, готов войти со мной в круг.
Мечта сбылась, а мне только хуже.
Я брожу по своей комнате из угла в угол. Тесно. И страшно выходить наружу. Тошно от чёрных драпировок и траурных венков. Вышвырнуть, выкинуть это всё, но что тогда останется?
Приближается обед, а значит, светлый властелин скоро явится за мной во всём великолепии своих белых одеяний и снисходительной доброты. Будет ли он так же добр, узнав о Рейнале, или во властелине проснётся великий маг, мановением руки стирающий города?
Мне надо уйти, просто уйти сейчас, пока не сделала какую-нибудь глупость.
Растрепав и без того растрёпанные волосы, я прохожу через площадку второго этажа в кабинет светлого властелина.
Идеальный порядок.
Даже нарисованные на стене цветочки не умаляют торжественной грозности этого помещения.
Кладу лист бумаги наискосок, нарушая идеальное убранство стола. Капаю чернилами на белую бумагу, ещё более нарушая совершенство. И пишу размашисто, небрежно:
«Я в деревне ведьм, вернусь вечером.
Марьяна».
Совет ведьм — вот что мне нужно сейчас, чтобы успокоиться и всё для себя решить. Они знают больше меня, лучше понимают жизнь и мужчин. Может, удастся посоветоваться с Арной и Верной, они — самые старые, они больше всех нас знают о круге ведьм.
— Зачем мы пешком пошли? — бубнит шуршащий травой Жор. — Это утомительно и долго. И у нас там Бука один остался, надо бы за ним присмотреть, а то мало ли что.
Ну точно спелись эти двое.
— Так возвращайся и присматривай. — Запрокидываю голову, подставляя лицо солнцу.
Так непривычно ходить вне деревни без высокой ведьминской шляпы, так… легко. Дальняя прогулка освежает, и вцепившаяся в сердце тоска чуть разжимает ледяные когти. Поля и леса, Окта — всё теперь открыто мне, я вольна идти в любую сторону, не прикрываясь тёмными атрибутами своего происхождения. Могу носить какую угодно одежду… это ведь свобода. Почти.
— Надо было дома сидеть, — получив травинкой в нос, Жор мотает головой. — И попросить властелина больше еды приносить, а то тебе он её почему-то носит, а обо мне забывает.
— Жор, может, мне тебя в Буку переименовать? — предлагаю я. — Кажется, это имя тебе больше подходит, будет у нас два Буки.
Жор раздувается в настоящий шар, шипит гневно:
— Ещё побрить предложи.
Улыбнувшись, прибавляю шаг. За изломом поля открывается вид на ведьминскую деревню, где драгоценным камнем возвышается среди простых избушек двухэтажный дом Саиры. Но даже её роскошный, неприветливый ко мне дом — часть этого всего, часть меня. Дух захватывает от странного щемящего чувства. Подхватив подол, я бросаюсь к родным домикам.
— Ещё и бежать удумала! — кричит вслед Жор. — А покормить меня, а?
Трава хлещет по ногам, цепляет подол, но я бегу, пока хватает дыхания, я бегу, и снова оказываюсь в окружении ведьминских домов.
— Я вернулась! — выкрикиваю сипло.
Тихо… мои ведьмочки могут искать заработок в Наружном городе или близлежащих деревнях, Саира… тоже часто где-то пропадает, как и её помощницы.
Неожиданно раскрывается дверь в приземистый, чуть косоватый дом Арны, в сумраке загораются зелёным глаза хорька, охватившего седую голову хозяйки, точно шапка. Старая ведьма пристально смотрит на меня. На её морщинистом лице давно застыло отрешённое выражение, свойственное ощущению близкой смерти.
— Заходи, Марьяша, — скрипуче приглашает она и шире отворяет дверь.
Болотные светлячки отлетают от входа, роятся в противоположном углу, заливая всё зеленоватым светом.
В доме Арны горько, почти нестерпимо пахнет травами. На печи полулежит, гладя фамильяра-ворона, ещё более старая Верна. И она смотрит на меня пристально.
— Покушать что-нибудь есть? — полушёпотом спрашивает жмущийся к моим ногам Жор.
Самых старых ведьм он опасается, но не настолько, чтобы не наглеть, выпрашивая еду, которая ему для жизни не нужна, лишь для удовольствия.
Вспыхивают на голове Арны глаза её хорька. Она вытаскивает из бочки с водой закупоренную бутылку молока. В тишине избушки плеск наливающегося в миску молока кажется оглушительным, а само молоко — зеленоватым.
Арна ставит миску на стол.
— С-спасибо, — забравшись на лавку, Жор утыкается в молоко, поверх кромки поблёскивают встревоженные глаза.
Вздохнув, Арна усаживается за стол рядом с ним, изучает меня:
— Ну, рассказывай, что тебя беспокоит.
Невольно касаюсь сердца. Оно меня беспокоит. Но отвечаю я более подробно.
До обеда Марьяна ушла, не появилась она и к ужину. Вернувшийся Октавиан застаёт лишь стенающего Буку.
Браслет на руке Марьяны цел и тревоги не поднимает, просто отмечает, что рядом с ней много тёмной энергии. Что ещё ожидать от деревни ведьм?