Бука, увидев меня, страдальчески вздыхает и натягивает одеяло на облысевшую голову. Ничего не сказав чуть не подавившемуся Жору, нависаю над кроваткой Буки и стягиваю одеяльце.
— А-а-а! — визг Буки оглушает.
Заткнув уши ладонями, позволяю ему проораться.
Верещит Бука долго и с чувством, и ладони почти не спасают от высокого звука, но я терпелива. Наконец, вопль стихает, и Бука сипло интересуется:
— Зачем пришла?
Открыв уши, спрашиваю прямо:
— Твой хозяин меня любит?
Бука выпучивает глаза:
— Как ты можешь такое говорить? Нет! Нет! И нет! Он просто с ума сошёл! Заболел! У него помрачнение рассудка! Он не может любить ведьму! Это просто невозможно!
Значит, Октавиан с ним переживаниями не делился. Впрочем, Октавиан не выглядит любителем поговорить о чувствах, и, учитывая реакцию Буки на мой вопрос, такой разговор начинать не стоит.
Обнимая недогрызенный каравай, Жор жалобно на меня смотрит снизу вверх.
— Что? — хмурюсь я.
— Зачем ты его огорчаешь? — шепчет Жор. — Бедного Буку хозяин мучает, ещё ты приходишь добить.
Застонав, Бука откидывается на подушку:
— Я умираю, я точно скоро умру, чувствую это…
Жор бросается к нему, не забыв, правда, прихватить каравай.
Они определённо стоят друг друга.
Темнота накрывает лес, когда я выкидываю последние камни из холла и выметаю грязь. Похоронные венки уже лежат среди кустов за стенами, а свечи я прибрала в кладовку к гробам. Что с гробами делать, не знаю, но избавиться от них надо — а то совестно как-то издеваться над Октавианом.
Закончив с уборкой, оглядываю холл: с покраской я явно перебрала, но… как вернуть дому белизну, не представляю.
…не представляю, что теперь делать.
Метёлку убираю в обнаруженную в саду нишу с инструментами.
Останавливаюсь, вдыхая свежий воздух.
Лягушки из чёрных домиков разбежались, насекомые и крысы тоже, а другое зверьё и насекомые в круг белой ограды не проникают, поэтому в саду при башне очень тихо, лишь ветер шелестит листьями.
Медленно иду вдоль торца дома к падающему из входных дверей конусу света. На площадке перед домом он совсем блеклый, на ступенях намного ярче, но со своей дорожки я их ещё не вижу — только рассеянный отсвет на белых плитах. Именно тут остановилась привёзшая меня повозка, и я впервые ступила на личную землю Октавиана…
Конус света перечёркивает тень.
Замираю на полушаге, дыхание перехватывает. Вытянутая тень не двигается. И я не двигаюсь. Октавиан не должен меня видеть, но… такое ощущение, словно он знает, где я стою, и не просто знает — наблюдает за мной, пронизывая всё моё тело и мысли всевидящим взглядом.
— Марьяна… — его ровный голос развеивает пугающее ощущение. — Я принёс ужин. Прости, что только сейчас: в Окте пришлось менять мэра, а это дело небыстрое.
Вздрагиваю всем телом, судорожно вдыхаю: и всё? Весь тот ужас, что я испытала, пока мэр принуждал меня принять его помощь, мог закончиться за один день, стоило мне только обратиться к Октавиану? Хочется нервно рассмеяться, но я молчу.
— Марьяна… что-то не так?
— Нет, — шепчу я и иду вперёд, сворачиваю за угол и, не поднимая взгляда, всхожу на крыльцо.
В руке Октавиан сжимает накрытую салфеткой корзинку.
— Спасибо, — произношу я.
— Кормить тебя — мой долг, ведь ты моя жена.
— За то, что избавил город от мэра. — Осторожно касаюсь его запястья, тёплой мягкой кожи. Октавиан едва заметно вздрагивает. — Понимаю, ты опять скажешь, что это твой долг, но мэр тоже должен был следовать закону, а он этого не делал.
Спросить напрямую, любит ли? Нет, нет — слишком страшно, слишком многое это изменит.
— Поужинаем? — тихо спрашиваю я.
— Да. — Октавиан разворачивается и, пропуская меня вперёд, мягко касается плеча, оправляет мои волосы. — Тебе разонравились курганы? Нужна помощь в перестановке? И мне передали, что новая мебель почти готова, скоро её привезут.
Остановившись, оглядываюсь, почти набираюсь смелости посмотреть в лицо, но ограничиваюсь лишь подбородком. Сердце слишком быстро стучит, как от испуга, хотя уверена, что увижу лишь привычное холодное выражение, отметающее предположения о том, что светлый властелин, он же проконсул, Октавиан может испытывать чувства.
— Прости, что устроила здесь погром. Мне… я не должна была это делать.
— Почему? — Октавиан снова проводит кончиками пальцев по моему плечу, чуть сдвигая тёмную прядь. — Это и твой дом тоже, ты вольна изменять его, как пожелаешь. Единственное, у меня здесь хранятся служебные документы, их трогать не надо. В остальном ты свободна.
Звучит так двусмысленно. Но даже если у последней фразы не такой широкий смысл, как подумалось, мне теперь окончательно и бесповоротно стыдно за своё прошлое поведение.
Глава 23. Светлые властелины
Ужин проходит тихо. Октавиан, похоже, устал от разборок. Меня слишком тревожит догадка о его чувствах. К тому же он не упоминал Тинса, а секретарь мэра в шантаже активно участвовал. Но сегодня я не решаюсь говорить об этом: пусть Октавиан выспится, а завтра продолжит ловлю нарушителей. Только об одном я молчать не могу.
Когда Октавиан откладывает столовые приборы и берётся за кринку с пряным морсом, тихо замечаю:
— Ты должен помочь Буке.
— Чем? — Октавиан поднимает на меня взгляд, и я прячу свой.
— Он зависит от тебя. Ты ему нужен. Фамильяры… какими бы они ни были, как бы ни отрицали порой свою привязанность, но мы для них важнее всего на свете, и они очень болезненно переносят разлуку, нашу неприязнь, отчуждение.
— Я не испытываю к нему неприязнь, не отчуждаюсь от него, Бука сам выбрал изоляцию, я лишь принимаю его решение.
— Октавиан! — всплескиваю руками. — Он просто обижен. Но ты ему нужен. Без тебя он угасает. Чувствуя себя ненужным, он умирает.
Пауза затягивается. Возможно, Октавиану всё равно?..
— Что мне нужно сделать? — спрашивает он спокойно.
— Показать Буке, что он тебе нужен или хотя бы небезразличен. Сходи к нему, поговори, обними… обычно так проявляют привязанность.
— Хорошо, я навещу его.
Я ожидаю продолжения «если ты так хочешь», но Октавиан разливает пряный морс по стаканам. И мне нравится, что этой фразы так и не следует. Было бы печально, если бы судьба Буки зависела только от моего желания или нежелания, а его создателю было бы всё равно.
Жор теперь сидит с куском сыра. Подавившись, откашлявшись, вытаращивает на Октавиана глаза. Я скромно следую рядом с ним. Мы останавливаемся над кроваткой Буки.
Тот смотрит на нас из-под одеяла огромными влажными глазами.
На всякий случай зажимаю уши ладонями. Но Бука вместо истошного вопля всхлипывает. Если он и обиделся на пренебрежение Октавиана, сейчас ничего не высказывает, не возражает, не злится на меня — ждёт.
Октавиан опускается на колено, подхватывает Буку вместе с одеялом и прижимает к себе, обнимает, точно младенца. Снова всхлипнув, Бука постанывает, поскуливает — и как разрыдается. Прижимается к Октавиану и громко ревёт.
Смаргиваю навернувшиеся слёзы: хотя сам Октавиан выглядит совершенно равнодушным, это примирение такое трогательное.
Сгребаю своего изрядно потяжелевшего Жора в объятия и выношу в коридор. Шепчу в мохнатую макушку:
— Ты есть хочешь?
Одним махом запихнув в рот остатки сыра, тот кивает:
— Хощу, ощень хощу.
Поглаживаю его и улыбаюсь: обжорка мой мохнатый.
— Прости, что не обращала на тебя внимания. — Целую его в макушку. — Прости, я помнила о тебе, но мне было совсем плохо.
Утыкаясь мне в грудь, Жор бормочет:
— Спасибо?
— За что?
— За то, что помогла Буке. Он думал, что хозяин его бросил.
— Это не так, просто Октавиан не умеет выражать чувства.
Лишь произнеся это, я понимаю всю глубину этой простой, очевидной и… сокрушительной мысли.
Тинса я сдаю во время завтрака. Услышав об участии в деле моего соблазнения секретаря мэра, Октавиан замирает, так и не донеся стакан до губ.
Лишь совсем немного мрачнее взгляд, едва уловимо — возможно, мне только показалось — на краткий миг выражение лица чуть изменяется и возвращается к прежней каменной холодности.
Похоже, я была права: чувства Октавиана привычным способом не отражаются. Не умеет он или намеренно их скрывает, точно не скажу, но в общении с ним стоит об этом помнить.
— Я разберусь с этим вопросом. Кто-нибудь ещё участвовал?
— М-м, — покачиваю стакан с тёплым медовым молоком. — Стражники. Но не уверена, что они были в курсе происходящего. Возможно, они считали, что выполняют правомерный приказ мэра.
— Сегодня всё выясню. Насколько это возможно.
— Насколько возможно? — опять заглядываю Октавиану в глаза.
— Мы не всесильны, — произносит он. — Не умеем прозревать прошлое или будущее, нас можно обмануть, запутать. Мы, конечно, стараемся поддерживать репутацию всеведущих, но это… что-то вроде фокуса, опирающегося на удачное стечение обстоятельств.
— А с мэром? — шепчу я. — Как ты всё узнал?
Октавиан сужает глаза:
— Я наблюдал за ним. Почти беспрерывно. Его выдала Палша, она оставила на… Рейнале след тёмной магии, чтобы в случае, если дело дойдёт до меня, был официальный повод тебя обвинить. Она паниковала, а мэр Жуйен Ирзи не захотел или побоялся встретиться с ней и всё толком обговорить. Тогда она подстроила их встречу, свидетелем которой я стал, и во время их пылкого разговора стало понятно, что тебя подставили. Когда я явился к ним, они — больше Палша — от страха стали признаваться.
Сердце неприятно частит, и голос у меня звучит сдавленно:
— Почему ты за ним следил?
— Я не захотел поверить в то, что ты использовала приворот…
Утыкаюсь взглядом в желтоватую поверхность молока. «Я бы искал тебе оправдание», — сказал вчера Октавиан, только забыл добавить, что именно так он и поступил.