— …Это заставило меня усомниться в выводах Жуйена. Я полагал, что он, возможно, допустил ошибку из-за желания выслужиться или по небрежности. И стал наблюдать. Потому что если человек склонен к небрежности, это проявляется не единожды. И если настолько смел, чтобы нарушить закон, то сделает это снова. Нужно быть лишь достаточно терпеливым, чтобы поймать его на этом.
— Поймал мэра, как рыбу на удочку. — Отпиваю сладкого молока. Облизываю губы, ощущая на них взгляд Октавиана. — Только… как ты за ним наблюдал?
Октавиан соединяет ладони, а когда разводит их, между ними появляется молочного цвета сфера.
— Следящее заклинание. Действует только в области повышенной концентрации светлой магии, вроде наших домов и столиц. Позволяет наблюдать и слышать происходящее в выбранной зоне.
Молочная поверхность шара мутнеет, вздрагивает, и на ней возникает окно, показывающее центральную площадь Окты.
Становится как-то не по себе.
— Ты наблюдал за мной через него? — спрашиваю тихо.
— Когда оставил тебя одну иногда заглядывал проверить, всё ли в порядке.
— Я о другом: наблюдал ли ты так за мной прежде, чем я стала твоей женой?
— Нет.
По выражению его лица не определить, правда это или нет, но почему-то кажется, что он честен.
— Значит, любой житель Окты может оказаться под таким вот наблюдением?
— Да.
Вздыхаю: теперь понятно, почему все столичные заговоры против светлых властелинов проваливались.
— И часто ты наблюдаешь за людьми?
Помедлив, Октавиан признаётся:
— Да. Обычно следящее заклинание используется для проверки благонадёжности, подтверждения виновности или невиновности, но я пользуюсь им чаще.
— Зачем?
Развоплотив сферу, Октавиан берётся за стакан и перекатывает в нём молоко:
— Мне интересны люди. То, как вы общаетесь, живёте, решаете проблемы… Я много знаю о выживании в незнакомой среде, но о жизни — очень мало. Я пытаюсь вас понять.
Он умолкает, смотрит на меня, ожидая ответа.
— Не очень хорошо наблюдать за людьми без их ведома, особенно если они не преступники и не подозреваемые, — произношу тихо. — А если ты хочешь нас понять, можешь… участвовать в нашей жизни, ведь пробуя её сам, ты быстрее поймёшь суть, быстрее проникнешься.
А ведь сейчас он именно это и делает — пробует супружескую жизнь. Правда, жену выбрал неудачно.
Помолчав, Октавиан отвечает:
— Марьяна, кажется, ты забываешь одну важную вещь.
— Какую?
— Нас слишком боятся. Я не могу участвовать в вашей жизни иначе, чем в роли отвечающего за порядок чудовища. Я проверял. И единственный раз, когда мне показалось, что может быть иначе — эта несуществующая ночь, когда ты предложила стать моей женой.
Сердце ёкает, я снова опускаю взгляд, судорожно сжимаю стакан.
Залпом допив свою порцию молока, Октавиан поднимается и проходит мимо меня, останавливается возле двери:
— С Тинсом я разберусь, стражников проверю. И постараюсь не пропустить обед. Хорошего дня, Марьяна.
В его голосе не мелькнуло ни тени укора, он привычно спокоен, но мне неловко. Тогда, делая это глупое предложение, я просто хотела спастись, я и представить не могла, что для Октавиана это так важно.
В обед мы не касаемся этой темы. Молчим. Умение Октавиана держать эмоции в узде просто подарок, когда хочешь избежать щекотливого разговора, но проблема в том, что здесь, в его башне, думать мне больше не о чем.
Ведь я не хочу думать о Рейнале.
Не хочу думать о ведьмах, потому что воспоминания о них разрывают меня сомнениями.
Тем более не хочу думать о мэре и его секретаре, о Палше, которая так жестоко меня подставила.
Остаётся только Октавиан.
И это почти невыносимо.
Насидевшись в своей комнате, я тихо выхожу, надеясь прогулкой по лесу развеять тяжесть в груди.
На площадке второго этажа сидят Жор и Бука. Последний прилично так оброс рыжевато-серой шерстью, но по-прежнему худ, так что мой фамильяр-манул рядом с ним кажется настоящим шариком.
Я застываю, чтобы не помешать им, не нарушить хрупкое душевное равновесие Буки. Но тот улавливает моё присутствие и оборачивается. Мордочка в проплешинах так трагически печальна…
— Бука, — моё сердце просто разрывается от жалости, — если ты мне поможешь, давай… давай снова всё сделаем белым.
Октавиан возвращается чуть позднее, чем обычно. Оказавшись в комнате телепорта белой башни, вздыхает, сбрасывая с себя накопившуюся усталость. Разбирательство с Тинсом затянулось. Секретарь прежнего мэра оказался тем ещё пройдохой: нашлось немало торговцев, которые бесплатно кормили его в обмен на то, чтобы он не затруднял им получение торговых лицензий.
«Плохо я смотрел за своей столицей», — Октавиан открывает дверь с уверенностью, что нужна основательная проверка: вдруг ещё какие служащие расслабились и пользуются служебным положением. Он окидывает взглядом второй этаж, и его сердце пропускает удар.
Всё белое. Чудовищно белое, словно Марьяны здесь никогда не было. Выронив корзинку, Октавиан проходит до перил, — снова белых! — с надеждой заглядывает вниз, но и там всё чисто белое.
Как прежде.
Октавиану нечем дышать, он стискивает перила, судорожно оглядывается, надеясь обнаружить хоть мазок другого цвета, но кругом — белое, белое, белое… Его захлёстывает паника.
— Марьяна?!!
Возглас Октавиана отрывает меня от созерцания качающихся на ветру макушек деревьев. Что-то в его интонациях мало радости.
Соскользнув с подоконника, быстро выхожу из комнаты.
Стоящий у перил Октавиан разворачивается. Глаза у него широко распахнуты, и в сочетании с ничего не выражающим лицом это выглядит странно.
— Что-то случилось? — спрашиваю растерянно.
— Почему? — он взмахивает руками. — Почему всё белое?
— Чтобы Бука не переживал. Тебе не нравится? — Стукаю себя по лбу. — Ну конечно! Если твой фамильяр до дрожи обожает белый цвет, тебе он… не нравится?.. Но это ведь невероятно.
Последнее я произношу совсем тихо, и между нами повисает почти зловещая тишина. Глаза Октавиана возвращаются к нормальному состоянию. Он оглядывается по сторонам, словно заново оценивая обстановку, наконец, произносит:
— Просто иногда его слишком много. — Октавиан проходит к лестнице на третий этаж.
Почему-то корзинка с едой валяется на боку, из неё течёт багровая жидкость. Прикрывающая еду салфетка пропиталась жиром и морсом. Осмотрев это всё, Октавиан поднимает корзинку, взмахом руки заставляет ступени и пол впитать грязь.
— Я сейчас вернусь.
Он закрывает за собой дверь в комнату, из которой переносится в Окту.
Я так и стою на прежнем месте.
Это что, получается… когда я здесь всё красила, в надежде на то, что Октавиан меня выгонит, ему это нравилось?
Засмеявшись, прислоняюсь к косяку и качаю головой: вот уж не ожидала, что наш светлый властелин окажется таким интересным.
Возвращается Октавиан с новым ужином и двумя бутылками вина.
— Мне предложили вместо морса, — Октавиан оглядывает заплавленные воском пробки. — Сказали, самое то на вечер. И раз уж я пробую человеческую жизнь, решил приобщиться к этому аспекту вашего бытия.
— Ты прежде пил вино?
— Разумеется, я его пробовал. Пару глотков, больше было нельзя. Но я не понял, в чём прелесть. Возможно, имеет значение объём и компания?
— Это определённо имеет значение, — серьёзно соглашаюсь я.
Ужин мы начинаем с пары стаканов ярко-красного напитка, берёмся за вилки, пробуем запечённое в тесте мясо, а потом…
Вино ударяет в голову неожиданно. Не знаю, как у Октавиана, а у меня всё смещается перед глазами, становится очень легко, развязно и весело. Весело нарезать ломти окутанного слоёным тестом мяса, весело пить сладкое с лёгкой горчинкой вино, нравится, что можно не думать о завтрашнем дне, улыбаться и легко ощущать себя рядом с Октавианом. Забавно наблюдать, как Октавиан каждый раз перед очередным глотком внимательно рассматривает содержимое стакана.
В какой-то момент всё проваливается во тьму…
…холл качается, Октавиан обнимает меня со спины. Своей рукой он держит мою с браслетом вытянутой вперёд, раскачивает её из стороны в сторону, горячо шепчет в шею:
— …менять цвет. Это просто… как захочешь…
И стены уже не белые, на стенах разводы жёлтого, алого, синего, зелёного… и кривое солнышко нарисовано, покосившаяся ёлка и мухомор. Я захожусь звонким смехом…
…
…двор. Горит костёр из гробов. Октавиан держит меня, а сам шатается. И всё шатается. В моих руках почти пустая бутылка. Бука и Жор бегают кругами. Останавливаются, хватаются за головы. Подвывают. И снова бегают кругами…
…
…Ночной лес. Лунный свет озаряет поваленное дерево, на котором я стою, и серебрится в волосах придерживающего меня Октавиана.
— Неужели ты совсем умеешь улыбаться? — оттягиваю уголки его губ вверх. — Ты же должен уметь, хотя бы немного. Ну же, просто запомни это ощущение и попробуй повторить… всему можно научиться…
…
…Лестница на третий этаж. Синяя лестница. И пёстрые стены. Я пытаюсь взобраться по ступеням, но Октавиан крепко держит меня за талию и, опираясь на перила, удерживает в самом низу.
— Марьяна, не стоит появляться в Окте в таком виде.
— Я не хочу в Окту, я хочу в Наружный город, я хочу танцевать, как все люди. Наверняка там сейчас танцы, весело, а мы тут…
…
…холл второго этажа. Сладко постанывает музыка, пробирает до самого сердца. Я медленно кружусь в объятиях Октавиана, неловко переступая босыми ногами. Он тоже босой, в одних штанах и рубашке, волосы почему-то влажные.
Запрокидываю голову: под синим с волнистой радугой потолком парят сферы. На их поверхности танцуют люди, и хриплая музыка лютней, струнных и ударных изливается из сфер на нас, словно мы тоже на площади Наружного города танцуем среди костров и людей.