В молчании они садятся на удобное сидение. Смотрят на исправленный лес. Октавиан почти не дышит, впитывая ощущение близости Марьяны, тепло её ладони в своей руке, запахи, трепет в груди — невероятные, яркие, острые переживания.
— Хорошо, — медленно произносит Марьяна. На краткий миг Октавиану кажется, что она сейчас вытянет пальцы из его руки, но Марьяна этого не делает. — Расскажи о себе. Тебя готовили стать св… проконсулом. Как тебе достался именно Агерум? Жребий? Распределение? Случайность? Как вы выбираете миры для завоевания?
«Даже выслушав меня, она продолжает считать наше появление только завоеванием, — Октавиан накрывает её ладошку. — Сейчас было бы уместно грустно улыбнуться».
Но даже грустная улыбка ему не даётся.
У Октавиана очень тёплые, мягкие руки, и его прикосновение было бы приятным, не думай я постоянно о том, что этим даю ему надежду на нечто большее.
Задумчиво поглаживая мою ладонь, Октавиан смотрит перед собой.
— Выбор мира — закономерная случайность. Мы не можем пробить канал просто так, но существуют моменты, когда расстояние между Метрополией и каким-нибудь из миров сокращается до минимума. Это случается, наверное, раз за жизнь мира, но именно в этот момент пробивается пространство, и группу проконсулов забрасывают на задание. У нас есть всего пять лет на то, чтобы построить… скажем так, пристань, с которой соединяется Метрополия, и тогда появляется стабильная дорога между мирами. Не все проконсулы справляются с заданием, и эти миры навсегда теряются, уходят слишком далеко, чтобы можно было их поймать.
Меня обдаёт холодом:
— Получается, если бы за этот срок вас победили, Агерум остался бы свободным? Или если бы канал нарушился сейчас?
— Да. Наилучшим считается вариант, при котором до конца удаётся действовать тайно, а изменение мира начинается после установления прочной связи. Нас обнаружили и атаковали за полгода до завершения строительства пристани.
Полгода… Зажмуриваюсь. Если бы их обнаружили раньше, если бы за эти полгода их победили, жизнь пошла бы иначе.
Октавиан отпускает мою руку. Открыв глаза, наблюдаю, как он укладывает её мне на колено и сцепляет свои пальцы.
А было бы здорово влюбиться в него, прижаться, согреться в объятиях и ощутить покой… или не покой, а восторг, и принять его рассказ как часть его жизни, а не историю завоевания моей родины.
— И что это за пристань? Если нельзя рассказывать, не говори, но просто интересно, что вы такое грандиозное строили и почему вас не замечали столько времени.
— Подземные части башен.
— Дело только в них? — чтобы смягчить проступившее в голосе волнение склоняюсь на плечо Октавиана. Моё сердце стучит, как безумное, тело охватывает жар: неужели можно избавиться от власти светлых, уничтожив подземные части их башен?
— В нас тоже. — Октавиан медленно, осторожно обнимает меня за плечи. — Мы — основа их магии, и каждый нужен для поддержания связи с Метрополией.
— Поэтому вас так отчаянно и хотят убить, — понимаю я упорство самых старых ведьм. — Надеются разорвать связь, освободится.
— Нас отчаянно пытаются убить потому, что ненавидят. Из местных никто, кроме тебя, не знает, что без любого из нас связь станет нестабильна, и мы лишимся поддержки Метрополии и… не сможем завершить дело своей жизни, потому что без её помощи усовершенствовать мир не сможем.
По нервам пробегает оцепенение и почти мгновенно сходит. Я медленно выпрямляюсь и заглядываю в спокойное лицо Октавиана.
— Зачем… почему ты мне это рассказал? Что, если я кому-нибудь расскажу об этом? Ведь это… ключ к освобождению Агерума.
Октавиан проводит кончиками пальцев по моей щеке, убирает тяжёлую прядь за ухо.
— Нас и так мечтают убить. Но если кого-то уберут, и связь с Метрополией нарушится, останутся ещё семь проконсулов, которые всё равно попытаются завершить миссию.
— Но у них ничего не получится!
— Это будет значимо только для следующих поколений, сами… освободители останутся при правлении проконсулов, всё будет продолжаться, как и сейчас. Возможно, чуть строже. Для текущего поколения ничего не изменится. И те, кто хочет нас убить, не понимают этого, не представляют Метрополии, запланированного будущего. У них нет твёрдой цели, лишь жажда мести. С каждым годом они теряют всё больше сторонников, потому что не могут подкрепить свои позиции ничем, кроме стирающихся воспоминаний о прежней жизни, а мы осторожны. И часто справедливы. С нами люди начинают забывать, что такое война, большинство не знает голода.
Хотела возразить, что я знаю голод, но… лишь потому, что мэр нарушил закон проконсулов, если бы не это, я была бы сыта, хоть и ущемлена из-за своей тёмной магии.
— Теперь я знаю о Метрополии, — напоминаю глухо и прижимаюсь к мягким подушкам на стене.
— Тебе надо знать о Метрополии, потому что ты живёшь со мной. И когда-нибудь тебе придётся её посетить. Лучше, если ты будешь готова.
Оглядываюсь на Октавиана. Тень, слабый отголосок эмоций, кажется, промелькивает на его лице. Тёплые-тёплые мягкие пальцы скользят по моей щеке, губам нежно, как пёрышко, но в этом жесте столько чувственности, что трудно дышать. Глаза Октавиана сейчас — как две чёрные бездны, ноздри раздуваются, выдавая его возбуждение. Мои конечности наливаются тяжестью, я не могу пошевелиться, пока он наклоняется, осторожно касается губами моих губ…
«Почему мне так страшно?» — пытаюсь понять я. Дыхания не хватает, я приоткрываю губы вдохнуть, и Октавиан углубляет поцелуй. Судорожно притягивает меня к себе, прижимает. Я чувствую всё его тело, силу мышц так ярко, словно одежда нас не разделяет. Его мягкие пальцы теперь тверды, скользят по спине, бедру, будто прижигая, и к ледяному спокойствию его внешности дико контрастен голодный, упрямый, требовательный поцелуй.
Когда мы, наконец, разрываем его, я дышу тяжело, как после быстрого бега, а Октавиан смотрит на меня широко распахнутыми глазами, так же тяжело дыша, почти задыхаясь и будто боясь коснуться снова.
— Спокойной ночи, — сипло шепчу я и поднимаюсь. Ноги слегка дрожат, руки тоже. Невыносимо хочется убежать, но Октавиан будто выпил из меня все силы, волю, душу, и я просто медленно отступаю. Медленно прохожу сквозь открывшуюся в стене арку. Шатаясь, бреду к крыльцу, ощущая направленный в спину взгляд.
И только оказавшись в разноцветном холле, выдыхаю. Подхватываю подол и взбегаю наверх. Захлопываю за собой дверь комнаты и прижимаюсь к прохладной створке. До сих пор меня слегка потряхивает, и сердце стучит, как безумное.
После завтрака я остаюсь наедине с мучительными размышлениями о превратностях жизни. Жор с Букой не показываются, да и я, если честно, не горю желанием слушать их ворчание. И так на душе тяжело.
По лесу я вчера нагулялась, сегодня меня это развлечение не прельщает…
И ехать в город не хочется.
А мысли о ведьминской деревне сжимают всё внутри, холодом пробираются в сердце.
Но без дела сидеть целый день — это же с ума сойти!
Я обхожу дом в поисках какой-нибудь хозяйственной работы, но всё здесь, похоже, решается магией: нигде ни пылинки лишней.
Что же делать?
Идея приходит внезапно: подвал! Подвал, в котором хранятся вещи со времён до завоевания. Октавиан не запрещал в него ходить.
А ещё Октавиан открыл спуск туда в стене рядом с кладовкой.
Пройдя к тому месту, поднимаю руку в браслете. Сосредотачиваюсь. В стене неторопливо проступают очертания арочного входа, он постепенно раскрывается. Удивительно, что я пользуюсь светлой магией, а она мне подчиняется.
Белые ступени уходят глубоко вниз. Там пахнет старой бумагой, металлом и… древностью? Под потолком загораются тусклые лампы. Тускло блестит золото посуды и горки монет, старые зеркала в массивных рамах, богатые переплёты книг в ломящихся от их тяжести резных шкафах. Оглядывая зал, в этот раз я пытаюсь представить расположение и размер подвала относительно дома. Получается, что комната с вещами смещена в сторону от башни.
Похоже, внизу действительно что-то спрятано.
Таинственный инструмент, связывающий мой Агерум с родиной Октавиана.
Цепь, на которой мы все сидим в ожидании, пока нас перевоспитают.
В подвале довольно много резных красивых тронов, картин, есть статуи. Я прохожу по тропе между сложенными по непонятной системе вещами до самой стены, за которой должна находиться часть загадочной пристани.
Поднимаю руку в браслете, давлю на преграду мыслью, но эта стена не откликается на приказ, остаётся непроницаемым монолитом.
Попробовав её на прочность по всей доступной части, постояв понуро от невозможности вот так махом вмешаться, изменить судьбу своего мира, я снова разворачиваюсь к вещам, хранящим в себе его историю.
В прошлый раз я едва взглянула на них, а теперь хожу, прикасаясь к резному, чеканному и литому металлу, дереву, камню, снимаю ткань с укрытых вещей. Работа изготовивших их мастеров поражает: лица и фигуры статуй, их одежда выточены так, словно настоящие люди вдруг окаменели. Тончайшие узоры металла как ниточки, каким-то чудом превращённые в золото или серебро. Книги украшены богаче горожанок Окты. А в книгах — имена, истории, сказки, даты… знакомые и незнакомые. Что-то я слышала от мамы и других ведьм, что-то промелькивало в песнях.
Имена королей, ветви династий, гильдийские списки — и тут гильдии магов, ведьм. Справочники о волшебниках и тёмных существах, справочники о лекарственных настойках, фолианты по боевой магии, проклятиям, тактике боя, в которых говорится о многотысячных армиях — немыслимое число воинов, как их содержали, неужели их столько было нужно вне войны со светлыми? И всё украшено изумительными узорами и рисунками. Регламенты придворной жизни, контракты наёмников… письма: с рассказами о войне со светлыми, такие, в которых о светлых ни слова, письма о торговле, войне между королевствами, трепетные любовные послания… И у всего этого непередаваемый запах истории, так и хочется склониться над страницами, вдохнуть.