Имеются в городе библиотеки для взрослых. Тут помимо пластин хранятся сферы, на поверхности которых от прикосновений посетителей появляются что-то вещающие лица, и просторные белые залы наполняются шелестом чужой, жуткой речи.
По скользящим линиям мы объезжаем весь город, заглядываем в самый маленький сектор подготовки — учёных и управителей, где встречаем всё тех же безразличных ко всему мальчишек и юношей с чёрными «белками» глаз и голубыми радужками, чаще всего занятых чтением. Некоторые из них упражняются в применении магии, избиении манекенов и друг друга.
— Консулы не слабее своих подчинённых, — кратко извещает Октавиан.
И снова мы скользим между до головокружения одинаковых домов. Места проживания и впрямь разделены для мужчин и женщин. На границе расположено несколько зданий практически без окон.
— Какое у них назначение? — я едва сдерживаю дрожь в голосе — мне страшно в этом городе, невыносимо хочется убежать, но нельзя.
— Здесь оплодотворяют женщин.
Мороз пробирает по коже.
— То есть у вас не заключают браки, а просто…
— Специальная комиссия выдаёт разрешения на размножение наиболее здоровым или обладающим высокими показателями интеллекта жителям, партнёра выбирают так, чтобы не было близких родственных пересечений или вероятностей наследования нежелательных признаков.
Октавиан умолкает, а я не могу отвести глаз от однотипных зданий почти без окон. Как можно вот так — по решению некой комиссии явиться сюда, лечь с кем-то незнакомым. Хотя равнодушное выражение делает их, светловолосых, физически хорошо развитых, всех будто на одно лицо. Даже Октавиана.
Сглотнув подступающий к горлу ком, тихо прошу:
— Идём дальше.
И мы отправляемся в дальнейшее путешествие по городу, заглядываем на очистные сооружения, фабрику по производству вещей. Приближаемся к окраине города, где становится очевидно, что он накрыт куполом, как и Консулат, только немыслимо огромным. Даже от природы здесь отгородились, от солнца, заменив настоящее небо искусственным. Со станции у границы купола по тоннелям к другим городам Метрополии отходят длинные составы.
Мы минуем крематорий, куда как раз завозят прямоугольную повозку с телами.
Всё здесь выверено, работает чётко, жители действуют, словно детали механизма, но это вызывает у меня лишь нарастающую тошноту и внутреннюю дрожь.
Наш круг по центральной части Метрополии заканчивается почти возле кольца телепорта, я инстинктивно шагаю к нему, надеясь скорее вернуться в свой нормальный, разноцветный Агерум.
— Мы должны ещё раз встретиться с консулами, — сообщает Октавиан.
Сердце вмиг испепеляет ненависть к этому городу, миру, его консулам. Медленно разворачиваюсь к Октавиану: такой же беловолосый, безразличный ко всему, одетый в белое, с этими нечеловеческими глазами. Как сотни, тысячи обитателей Метрополии. Неотличимый от них ничем.
— Теперь они будут говорить с тобой, — продолжает Октавиан, будто не замечая, что меня разрывает желание уничтожить здесь всё и всех. — Ты ждала этой великой чести, не стоит от радости терять дар речи.
Радости? Во мне клокочет ярость, но его слова заставляют вспомнить уговор, и я отзываюсь с трудом, едва сдерживая дрожь в голосе:
— Боюсь, я недостаточно совершенна, чтобы не застыть от восторга, переполняющего меня от этой радостной вести. Поторопимся же, нельзя заставлять великих консулов ждать.
Он подводит меня ближе к краю каменной дороги, под ногами снова загораются символы, и полотно приходит в движение, увлекая нас к Консулату. Всё ближе к гигантскому восьмиугольнику под куполом, мимо однообразных домов и улиц, наполненных однообразными существами. К горлу опять подкатывает тошнота, то ли от отвращения к Метрополии, то ли от скорости.
Борьба с накатывающей дурнотой смазывает момент восхождения по ступеням и переход через холл в зал. Лишь оказавшись в центре восьмигранной огромной комнаты под нечеловеческими взглядами консулов я обретаю ясность мысли — от страха, сдавившего всё внутри, убившего тошноту, лишние мысли, оставив одно единственное: я должна убедительно лгать, чтобы уйти отсюда живой, чтобы… что-то сделать, как-то помешать этой невыносимой, омерзительной Метрополии вмешиваться в жизнь Агерума.
Сверху на меня обрушивается непонятная речь, будто надавливает что-то невидимое, голова опять идёт кругом, белая магия обжигает лоб, продавливается сквозь кости, и вдруг чужеродная речь становится понятной, хотя голос звучит смазанно, будто в колодце.
— Дитя Агерума, увидела ли ты величие Метрополии и уготовленного вам будущего?
Горло сдавливает спазм, и я лишь киваю.
— Ни преступлений, ни смертей от болезней, ни голода, — вдавливается в голову другой вибрирующий голос. — Блаженная жизнь без тревог и горестей. Желаешь ли ты её для своего мира?
Кивать второй раз, наверное, подозрительно непочтительно, и я выдавливаю:
— Да. Желаю. Метрополия… — Сглатываю. — Я не видела ничего более совершенного. О большем просто мечтать нельзя.
— Большего не существует, Метрополия — венец развития общества.
— У меня нет слов, чтобы описать восторг, — глядя в пол, произношу я. — Нет… мне просто не высказать все впечатления, я слишком поражена вашим величием. Такому ничтожному существу, как я, можно лишь молча внимать вашей великой мудрости.
— Это хорошо, что ты понимаешь своё место и правильность нашего пути, — соглашается пробивающийся в мозг обжигающий голос. — Значит, ты не будешь мешать восьмому проконсулу Агерума исполнять план.
Снова в груди испепеляющим пламенем разливается ненависть к этим бесчувственным тварям.
— Я готова помогать ему. Чем смогу. Хотя я слишком ничтожна, чтобы надеяться быть вам чем-то полезной.
— Достаточно того, что ты не мешаешь. Хотя, возможно, твои познания о характере местных жителей могут пригодиться для корректировки воздействия на них. Эксперимент по отношениям с коренной жительницей разрешаю продолжить.
Кулаки сжимаются, я не могу заставить себя распрямить пальцы, расслабиться, изобразить радость или хотя бы почтение.
— Свободна.
Мгновение перевариваю это слово. Можно уходить? Оглядываюсь — двери за спиной Октавиана открываются. Меня передёргивает от его равнодушного вида, хоть и понимаю, что для него это нормальное состояние. Он смотрит мне в глаза и не разворачивается. Значит, дело ещё не закончено?
Ну конечно! Я же должна изображать готовность им всем служить. Слова не хотят выходить, но я с силой выталкиваю их из немеющего горла:
— Благодарю за оказанную честь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Октавиану выполнить план.
Теперь он разворачивается к дверям. Направляюсь за ним. Нас провожает шелест одежды и шагов. На крыльце я едва сдерживаюсь, чтобы не побежать, не встать на то место, откуда нас должно перевезти к кольцу перемещения.
— Сюда, — Октавиан встаёт на противоположной стороне навесной дороги.
Я подхожу к нему может чуть слишком поспешно, и он награждает меня взглядом, по которому опять невозможно ничего прочитать.
На камне вспыхивают символы, он приходит в движение, но не такое быстрое, как прежде. Дома и площади лениво проплывают мимо.
— Можешь насладиться видом, — предлагает Октавиан. — Неизвестно, удастся ли тебе побывать здесь ещё раз.
— Надеюсь, что удастся, — отвечаю я, с ненавистью глядя на одинаковые здания, на одинаковых существ, идущих по улицам одинаковыми походками.
Они ведь правда одинаковые, даже ростом похожи друг на друга, только дети больше отличаются, потому что некоторые растут быстрее, а некоторые медленнее, но взрослые жители словно вышли из-под руки безумного мастера, раз за разом вытачивающего одинаковые фигурки.
Белое, всё слишком белое. Опять накатывает тошнота. Побежать бы вперёд, броситься в круг, оказаться дома — подальше от этого проклятого города и его обитателей. В одном из окон стоит такое же белое, как все, существо. Чёрные точечки глаз ярко выделяются на блеклом лице. И не понять, следит он за нами или просто стоит у стекла.
Движение продолжается — мерное, словно в кошмаре. Дома сменяются друг другом, и лишь по отдалению от нас других радиальных улиц можно ощутить, что мы отдаляемся от Консулата. Внутри всё сжимается. Темнеет в глазах.
Вдали появляется кольцо. Я вздрагиваю от желания броситься к нему, сбежать. Но каменная лента движется так же мучительно медленно. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Дома будто надвигаются на меня, а блеклый купол прижимает сверху. Они меня раздавят, этот мир меня раздавит.
Колени дрожат. Кольцо уже совсем близко. Движение замедляется. Гаснут символы. Нетвёрдым шагом я направляюсь вперёд, Октавиан так же медленно идёт рядом. Меня мутит всё сильнее.
На ободе вспыхивают белые символы, и по ту сторону кольца вместо очередных одинаковых домов появляется белая комната. Октавиан чуть задевает меня плечом, и это слабое прикосновение заставляет меня опомниться и не броситься вперёд, а чинно перешагнуть границу. Ещё несколько шагов, и я останавливаюсь. Оглядываюсь: сквозь кольцо просматривается стена комнаты.
Мы вернулись, мы больше не в Метрополии. К горлу опять подкатывает тошнота и голова идёт кругом. Октавиан протягивает ко мне руку, но я отступаю:
— В это вы собираетесь превратить мой Агерум? Такими хотите сделать людей?
— Да.
По его лицу, по тону голоса не чувствуется ничего — ни сожаления, ни раскаяния. Он шагает ко мне, но я выворачиваюсь и отступаю.
— Они за нами не наблюдают? — срывающимся шёпотом спрашиваю я.
— Нет, я бы это почувствовал.
По телу пробегает дрожь, снова, превращается в нервную судорогу, желудок опять скручивает. Попятившись, нащупываю дверь. Шагаю на лестницу и наступаю на что-то мягкое. Дом оглашается истошным воплем:
— А-а-а!
Жор кубарем скатывается по ступеням. Бука хватает его за прищемленный хвост и начинает на него дуть.
— Как ты могла? — причитает Жор. — Мой хвост!
После Метрополии всё это выглядит таким… странным, недосягаемым, ненастоящим, словно я всё ещё заперта в жутком белом городе.