И я до сих пор не понимаю, как вести себя с Октавианом, как примирить в сознании его внешнюю холодность с довольно… бурную деятельностью наедине. Я накрываю рукой скользнувшую на грудь ладонь и шепчу:
— Не здесь. Давай вернёмся домой.
— Хорошо, — выдыхает в шею Октавиан, почти целомудренно обнимает меня за талию и припускает коня.
Мы проносимся между деревьев, Октавиан всё же умудряется целовать меня в шею, прихватывать губами мочку уха, будто не может насытиться прикосновениями, нежностями. Наверное, и вправду не может — слишком долго в его жизни ничего такого не было, сейчас…
Между стволов вспыхивает солнечный свет, деревья растут всё реже, конь пробивается сквозь небольшие заросли кустов, выбегает в полевую траву, похрапывая, мотая головой.
Что-то взвизгивает. Воздух гудит, как от удара гонга. Октавиан дёргает коня в сторону, обхватывает меня рукой поверх плеча и пригибает к холке. В нас врезается пласт тьмы, отталкивая вместе с конём, вышибая дух. Вздрогнувший Октавиан отпускает меня, что-то тёплое льётся на плечо. Гул нарастает, хлопают взрывы, качается земля. Колет кожу всплеск светлой магии. Несколько полетевших в нас пластов земли отскакивают обратно, в траву под копытами шатающегося коня впивается арбалетный болт. С треском и воем, окрасив всё багрянцем, на нас падает стена огня и разбивается о светлый щит, лишь чуть опалив жаром. Кожу опять колет от магии. Снова взрыв. Кто-то вскрикивает.
— Держись! — Октавиан даёт шенкелей.
Конь, пошатываясь, припускает прочь. Кажется, упадёт, но он выравнивается и скачет быстрее. Октавиан прижимает меня к холке сильнее. Свистит ветер, грохочут копыта, сердце. От ужаса мысли разбегаются: что случилось? Что это было? И точно молнией пронзает понимание: на Октавиана напали. Напали те, кто знал, что он будет здесь, а об этом знали Арна и Верна… Внутри всё сковывает холодом, я ниже пригибаюсь к холке коня, ощущая спиной тяжесть Октавиана.
На него напали из-за меня. Это всё — из-за меня… По спине и груди струится тёплое, капает на руки. Поднимаю влажную ладонь — она алая от крови.
— Октавиан… — Оглядываюсь, пытаясь разглядеть его рану, взгляд зацепляет движение позади нас.
Волки… нас преследуют огромные волки. Несутся, расталкивая мощными телами траву. Молча. Не сводя с нас горящих взглядов.
— Октавиан, Октавиан, они гонятся за нами.
— Держись крепче, — тихо просит он и вкладывает поводья в мои дрожащие руки.
Освободившейся рукой отмахивается, и за нашими спинами раздаётся глухой рёв. Оглядываюсь: несколько волков отлетают изломанными шкурами и валятся в траву, но четверо избежали удара светлой магией, отчаянно рвутся нас догнать.
Октавиан снова тяжело опирается на меня. Он ведь ранен… От отчаяния хочется кричать, но я заталкиваю этот крик обратно и перехватываю руку Октавиана, заставляя обнять меня за талию.
— Теперь ты держись крепче, — я ударяю коня пятками, прижимаю ладонь к его шее, шепчу заговор на скорость. Текущая по плечу кровь отвлекает, страх отвлекает, хрип коня отвлекает, но я концентрируюсь на ритмичных словах, позволяя силе в такт им перетекать в мышцы коня, и он всё быстрее несётся вперёд, трава мелькает так, что рябит в глазах — отвлекает. Я зажмуриваюсь и продолжаю читать заклинание.
Роняя пену, конь перебегает тракт и ныряет в тень на просеке к белой башне. За нашей спиной взвывают нарвавшиеся на защиту волки. Впереди уже открываются ворота, копыта звонко цокают по каменным плитам двора.
— Октавиан, Октавиан, — сбивчиво шепчу я. Всё моё платье в его крови, её слишком, слишком много. — Держись.
Я будто разделена на две части: одна, насмерть перепуганная, сжалась где-то внутри, отказывается мыслить и действовать, вторая, наоборот, не чувствует ничего, просто понимает, что нужно делать.
— Держись. За гриву держись, — накладываю бледные пальцы Октавиана на холку коня, и он неуверенно её сжимает.
Немыслимым движением выворачиваюсь из-под него, соскальзываю с коня одной ногой, вторую оставляя на нём. Конь храпит, если его не выходить — сдохнет, но мысль об этом проходит как-то в стороне сознания. От сильной растяжки ноют мышцы, но я всё же слезаю с коня, не уронив Октавиана. Весь его изодранный рукав алый от крови и… и… Надеюсь, мне только кажется, что…
Поднимаю взгляд на склонённое к коню лицо.
— Октавиан, — тяну к нему руки.
Он чуть поворачивается — мертвенно-бледный, и будто ко всему безразличный, лишь взгляд — в нём столько всего. Веки Октавиана закрываются, он медленно оседает.
— Тихо! — успеваю подхватить его и падаю под тяжестью безвольного тела. — Октавиан… Октавиан!
Он не слышит меня. И его рука… всё же руки у него нет, только кровоточащий обрубок.
Не важно.
Я сейчас должна думать о другом. Не о том, что он закрыл меня, не о том, что его застали врасплох из-за опьяняющего действия ритуала, не о том, что он умирает, а о том, как довести или донести его в подвал, к целебному постаменту.
— Октавиан, очнись! — С усилием удерживаю его в сидячем положении. — Октавиан, соберись, мы должны спуститься в подвал.
Нет ответа. Так, надо собраться. Остановить кровь. Задираю подол и дёргаю более тонкий подол сорочки. Трещит ткань. Лоскутом перехватываю плечо Октавиана поверх рукава, затягиваю. На пару минут хватит.
Придерживая Октавиана, перебираюсь на другую сторону и ухватываю его за руку, — краем сознания отмечаю, что именно на ней чёрная подвязка, которую я использовала вместо брачного браслета, — закидываю себе на плечо. Я должна его поднять. Другие варианты не рассматриваются. Присев, ухватив получше, дёргаю Октавиана вверх, плечо и рёбра простреливает болью, но я тяну. Без толку! Снова дёргаю, и снова он бессильно валится на плиты, марая их кровью. Её слишком много. И он сам прерывисто дышит, лицо в испарине, губы белые, как стены его башни.
Так, мы в башне Октавиана, значит, тут действует светлая магия, которая всё меняет. Подняв руку с белым браслетом, сосредотачиваюсь на том, что нужен тоннель с гладким полом прямо отсюда до зала с целебным алтарём. Я очень чётко представляю себе этот тоннель и зал, и сам алтарь.
— Что случилось? — взвизгивает Жор. — Что с вами? Как? Кто?
— Молчать! — Усиленно сосредотачиваюсь на тоннеле прямо до лечебного алтаря.
Открываю глаза: у основания дома и впрямь появилось отверстие.
— Марьяна! — У Жора глаза так вытаращены, что кажется, сейчас выпадут. — Ты что? Ты чего? Что? Там Буке плохо…
Конечно фамильяру плохо, если Октавиан в таком состоянии.
— Коня выходи, — требую я и перехватываю запястье Октавиана: не может идти, я его так дотащу.
И тащу. Он неожиданно тяжёлый, оставляет за собой красный след. Какой же он тяжеленный! Но вот и провал в земле. С натугой ступаю в его тень, стараюсь не думать, что рискую не успеть, что проще оставить Октавиана здесь — ведь с его смертью связь с Метрополией разорвётся. Но остановиться, бросить его так я не могу.
Рядом раздаётся сопение — это Жор тащит Октавиана за окровавленный рукав. Я сильнее упираюсь в пол, волоку дальше, почти не замечая ничего за пеленой слёз, задыхаясь от натуги, а ведь вниз тащить легче. Кажется, будто время разрывается, расставлено неровными, не всегда совпадающими фрагментами.
Вот и пол зала с алтарём. Лицо Октавиана в тени или от потери крови приобретает синеватый оттенок. Наконец и сам алтарь. Дёргаю Октавиана вверх. А потом опять разрыв в сознании, и я уже затаскиваю на алтарь его ноги, ещё разрыв — и я укладываю Октавиана на спину.
И что теперь делать? Как заставить работать алтарь? Или он уже действует? Стучу по верхней колонне ладонью.
— Лечи его, — не узнаю свой сиплый голос.
Кажется, Октавиан проводил под колонной рукой. Я поднимаю его целую руку, вожу ей под срезом верхней колонны. Надеюсь, сработает.
Свет падает на Октавиана, озаряет заострившееся лицо с запавшими глазами, маслянистую от крови рубашку, безвольные пальцы. Я опускаю эту руку ему на грудь и падаю на колени, боль в плече и боку, на которые пришёлся удар тёмной магии, набирает силу.
Та перепуганная, бездействующая я внутри меня снова берёт вверх, я сгибаюсь пополам и взвываю от отчаяния: я не должна спасать Октавиана, но больше всего на свете сейчас хочу, чтобы он выжил, чтобы снова… попытался жить по-человечески, попытался понять меня и внезапно настигшие его чувства. Мы ведь там, в круге, так и не поговорили.
— Маря, — тихо зовёт Жор.
— Коня выходи! — сипло приказываю я. — Уйди! Уйди!
Даже перед фамильяром стыдно за слёзы, за то, что Октавиан ранен по моей вине или, скорее, глупости. Сердце разрывается из-за долга перед миром, страхом за Октавиана, боли предательства — Арна и Верна предали меня, возможно, они и не собирались договариваться, сразу планировали Октавиана убить.
Камень алтаря тёплый, я прижимаюсь к нему лбом, шепчу сквозь сдавленные рыдания:
— Пожалуйста, пожалуйста, помоги ему…
Меня трясёт, запах крови невыносим, давит, удушает, как и чувство вины, как мерзкий липкий страх. Мы связаны с Октавианом и в этой жизни, и в посмертии, но я так невыразимо хочу, чтобы он сейчас остался со мной, чтобы он… просто жил.
Шерсть Шутгара слиплась от крови. Пошатываясь, он с трудом переставляет немеющие лапы по траве. Его тело жаждет жить, бредёт в сторону ведьминской деревни в надежде на помощь, а его разум, не чувствуя боли, вязнет в воспоминаниях. Перед остекленевшими жёлтыми глазами снова и снова всплывает образ выехавшего из леса Октавиана, который был так близко, так одуряюще близко, что Шутгар, лежащий в созданном лешими клапане подпространства, нажал на спуск арбалета, хотя первыми должны были атаковать маги.
«Так близко, — крутится в голове оборотня. — Он был так близко, если бы я прицелился лучше, не торопился, дождался…»
Стрелять оборотни должны были после того, как лешие вернут их в нормальную реальность. Искажение пространства нарушило траекторию болта, тот просвистел над плечом Октавиана, предупредив его об опасности. Объединённый удар восемнадцати магов, для которого все эти искажения не помеха, задержался на какие-то доли мгновения. Такая маленькая задержка, и невероятной силы удар почти увяз в разворачиваемом щите светлой магии. Растянувшееся для Шутгара мгновение, когда казалось, что не вовремя спущенный болт будет стоить им победы, и потом — всплеск крови на белом. Металлически-медный запах — сладкий запах приближающейся смерти врага.