Вообще-то они, словно шотландские баньши, пророчат смерть, но, как вы понимаете, человека двадцать первого века напугать стопкой обрызганного красной краской нательного белья нереально. А уж для врача или обычной женщины и вовсе рядовое явление. Даже наши солдаты и те не испугались! Девушкам надо идти на курсы повышения квалификации. Наша Клена на них только зашипела — бенни сгинули, как и не было.
— И не очень-то хотелось! — Сизой дымкой растаяло в вечернем воздухе, оставляя после себя огромную стопку чистого белья.
Мужикам так понравилось, что они очень долго зазывали бенни заходить на огонек и постирать еще чего-нибудь. Богуш для такого дела соглашался расстаться с прошлогодними портянками и нательной рубахой, сшитой его мамой на двадцатилетие сыночка. А мне казалось, ему около сорока…
И если вы думаете, что маньяки — это мужики с бензопилами или ночные душители, — вам наврали! Маньяки — призраки, которые носятся по ночам в виде падающей звезды, а днем пристают к женщинам на покосе! Ну насчет женщин и покоса маньяки в нашем случае сильно погорячились. Потом долго удирали от разъяренной арианэ, а она «косила» их градом размером с телячью голову, ругаясь на своем шипящем диалекте. Впрочем, туда и нормальные слова иногда попадали… нецензурные. Теперь лексикон обогатился и у насекомых тоже.
Ырки и укруты[18] — пат и паташонок. Одно огромное и лохматое, второе — мелкое и голодное. Правда, кто из них кто — я запутался. Оба противно воют и привыкли, что их местные боятся до смерти. Ну так вот: забоялись нас! Они! Свет моего подсевшего айфона в сумерках напугал их даже гораздо больше священной ярости ведуна или присутствия Сушняк… Сухлика. А потом я изобразил арию Витаса, и нечисть бежала с позором, даже не попробовав повторить.
Уборы… о-о-о! Уборы выползли напоследок. Их уже забоялся я. Но не совсем по той причине, что остальные! Уборы — дневные вампиры, немертвые, которые не получают крови, потому что слишком слабы. Жрут навоз и падаль. Теперь понятно, почему я кинулся от них удирать? Ходячая страшилка для любого врача, воплощенная антисанитария — истощенные тела, распространяющие по округе невыносимую вонь! Уфф… хорошо, что я не хирург. И не терапевт! Таких красавцев-бомжей мне лечить не приходилось.
И опять на помощь пришла арианэ. Пара уверенных взмахов руки — и наших вампиров смыло! Куда? Сказать затрудняюсь. Куда-то… Ручеек превратился в стрелу воды, и вонючек унесло в постирку. Аут. Умница девочка, в медицине главное — гигиена!
И опять по болоту: чавк-чавк! Хрусь! Плюх! Ой! (Это я тону в грязи!) Шмяк! (Это меня вытащили.) Чавк-чавк! «Папа, хотим кушать! Папа, не хотим мыть руки! Папа, хотим писать! Папа, расскажи сказку! Тетя — бяка!» И так по кругу, с утра до ночи. Прочавкав четыре дня, на пятый героические Сусанины… ой, то есть трио Сухлик с ведуном и кузнецом вывели нашу спасательную экспедицию к лошадям у леса.
Кузнец сразу распрощался с нами и чуть ли не бегом припустил обратно, шепча благодарные молитвы. Ха! Ранимый какой попался! А мы, между прочим, и к святилищу с приключениями добирались, и обратно! И никто молитвы непрестанно не шепчет и с пол пути не сбегает!
Я, мокрый и голодный, с протяжным стоном снял ребятню и рюкзак с закорка и свалился наземь. Привал.
— Папа, хотим пить!
Совершенно обессиленный, с трудом собрал остатки мужества, напоил ребятишек и в практически бессознательном состоянии флегматично наблюдал за очередным грандиозным сражением между русалкой и мальками.
По какой-то неустановленной причине страшно могучая и опасная магия арианэ против детишек кикиморчат не работала. Совсем. Чем малышня с огромным удовольствием и пользовалась!
— Ой! Ай!
— Чтоб вас, пострелята!
— Загоняй ее, сестренка, от нас не убежит!
— Помогите!!! — Это уже арианэ.
По лагерю летали стрелы, мечи, ножи и топоры. Свой арбалет я уже давно не пытался разыскать — все равно бесполезно!
Кондрад орал, солдаты ржали, черный голубоглазый кот с упоением «намывал гостей» в сторонке. И тут разом эта чехарда кончилась. Я с удивлением поднял голову и открыл глаза: слишком тихо. Неужто на нас скинули ядерную бомбу?
И тут тишину разодрал крик:
— Мерзавцы, ироды, тати! Пошто детишек моих украли?!!
Ему вторил радостный детский вопль:
— Маманя! Мама! Мамочка!
Мои детишки побросали ножи и топоры и помчались навстречу разъяренной кикиморе, которая, вооружившись вилами, пришла на разборки в наш лагерь.
— Кто? Кто посмел?! — разорялась узловатая мадам, ощупывая и обцеловывая потомство.
— ПАПКА! — сдали меня маленькие Павлики Морозовы.
И быть бы мне пронзенным гневной теткой, но за меня успел вступиться Кондрад. Черный Властелин с истинно аристократической находчивостью сказал ей:
— Мадам! Где же вы были?! Мы устали вас тут ждать!
Растерянная кикимора начала бестолково оправдываться:
— Да я… Да вот…
— Из-за вас мы задержались на целых два дня! — строго внушал ей Кондрад. — Нельзя так безответственно относиться к собственным детям! Будьте любезны, заберите два этих воплощенных кошмара и дайте нам хоть одну ночь поспать спокойно. Удачи, мадам!
Оглушенная кикимора сгребла своих чад и пошлепала в лес. Детки прыгали у нее на загривке, махали ручками, оглядывались и кричали:
— До свиданья, папа!
Я сел и, слегка покачиваясь от переутомления, помахал ребятне вослед. И отрубился, заползя в поставленную солдатами палатку.
Этой ночью я впервые выспался! Да не я один! Арианэ — и та тихо вползла и молча пригрелась под боком. Да, «маленькие детки — маленькие бедки»! А до больших я могу и не дожить. Ночь прошла непривычно мирно и спокойно.
Утром отдохнувшие путешественники с неописуемой радостью и огромным облегчением покинули край болот и отбыли в королевский замок Лайе.
То ли я полегчал, то ли озверел, но всю обратную дорогу до деревеньки, где расквартирован отряд Деррика, мой мерин даже не рыпался. После первого же удара каблуками по ребрам и слов: «Только дернись — сдам на фарш!» — Увидев мою зверскую рожу, конь сник и свои фокусы больше не показывал. Мало того, я в жизни не встречал такого смирного и послушного коня! Просто сказка! Мечта! Идеал конюшен!
Я чувствовал себя на свободе. По сторонам мелькали позеленевшие обочины. Кое-где селяне, нажимая на плуги, которые тащили приземистые крестьянские лошадки, перепахивали узкие и длинные огороды, обнажая жирный чернозем. Весело переговаривались едущие домой солдаты. Мрачно трюхал на неведомо откуда взятом ослике недовольный Браторад. Таинственный покровитель заставил его поехать с нами дальше до Лайе.
По пути нам встречались подводы, едущие в сторону столицы или обратно. Чирикали птицы… И дышалось теперь полной грудью — легко и привольно. Потеплевший воздух дарил обещание мая.
На деревьях и кустах набухали цветочные почки, кое-где появились одиночные цветы. Одомашненные крокусы и гусиный лук под заборами и возле домов выпустили стрелки бутонов. Еще день-два — и начнется их массовое цветение. В такой обстановке совершенно не хотелось будить в себе плохие мысли о том, что мая могу и не дождаться, а июня мне наверняка не пережить. Ни к чему! И я заливисто смеялся каждой солдатской грубой шутке и старался избегать арианэ. Успеется. Та словно по обоюдной договоренности, не стала меня трогать. Спасибо и на том.
Еще спасибо Сухлику, который не оставлял водную деву своим страстным мужским вниманием. Он нависал над ней, словно стрела Эроса, не давая зеленоволосой хищнице отвлечься от себя ни на минуту. То пел, то читал стихи, восседая на колченогом одре, который ему всучили добрые кавалеристы, то играл на губной гармошке… В общем, трудился по две смены, как шахтер в забое.
Так, во взаимном благодушии, мы прибыли в деревню.
В селе вышла неувязочка. Наши солдаты категорически отказались покидать своего обожаемого Кондрада. Он метал громы и молнии, разве что трибуналом не грозился — бесполезно! Ему вежливо напомнили, что от короны он публично не отрекался, полномочий не складывал. Соответственно первостепенная задача любого солдата — беречь и охранять своего владыку и властелина! И хоть тут их режь!
Мало того, вдохновленный примером товарищей, за нами увязался ВЕСЬ ОТРЯД! Кондрад, хоть и ругался, но доводы воспринял. И смирился, скрежеща зубами.
Одно обеспокоило. С каждым шагом в сторону Лайе Кондрад становился мрачнее и мрачнее. Я отозвал его в сторонку и прямо спросил:
— В чем дело?
Кондрад потер выбритый подбородок и горько сказал:
— Понимаешь, Денис, у каждого солдата есть свои приметы, внутреннее предчувствие, ощущение опасности…
— У нас это чувство зовется «интуиция», — перебил я его.
— Так вот, — продолжил зять. — У меня она всегда работала весьма неплохо. Хорошее и плохое я всегда чуял за версту. Сейчас мое внутреннее чувство, та самая ваша интуиция, орет в голос — грядет несчастье! Огромная беда, которую не изменить и не исправить. Надвигается что-то страшное. Я пытаюсь понять что, но не понимаю. Одного боюсь больше всего: не могу увидеть, как там Илона. Знаю, это глупо. Уверен — с ней пока все в порядке! Но не могу успокоиться.
— Может, просто мерещится?.. От усталости? — Я попробовал его перебить, но Кондрад упрямо сжал зубы.
Словно в полусне он продолжил:
— Меня что-то гложет. Лишь однажды меня преследовало настолько противное чувство — накануне битвы под Мантором! — Кондрад поднял на меня измученные глаза. — И своему врагу не желаю того пережить! Будет лютая сеча, поверь мне!
— Горгулы? — Я и сам заволновался.
— Нет, — мотнул головой Черный Властелин. — Н-не думаю…
— А что тогда?..
И получил задумчивое:
— То-то и оно, что не знаю… И даже не могу пока представить. Это и пугает. Болит у меня сердце за Илонку. Не болит — печет! Огнем…
Мрачные настроения у меня маленько рассеялись, когда с гиком и топотом лихие джигиты ворвались в стены замка. У горгулов был… День благодарения, Восьмое марта, Первое мая или еще какой-то другой праздник. Во всяком случае, нас никто не беспокоил, над ухом не каркал и рожи когтями не полировал.